Юнвоенкоры отряда военкоров «ФЕНИКС» им. Адмирала П.С. Нахимова - МС «ДИНАСТИЯ» - Юнармейский медиацентр Пермского края «ЮНКОР» сообщают:
29 января исполнилось 166 лет со дня рождения Антона Павловича Чехова, величайшего российского писателя, талантливого драматурга. Он добился почётного звания академика Императорской Академии наук. Его труды переведены более, чем на сто языков мира. Произведения Чехова стали классикой не только русской, но и мировой литературы, а его пьесы и сейчас идут на мировых театральных сценах. Антон Павлович Чехов -тончайший психолог, ироничный юморист, непревзойденный певец загадочной русской души.
Чехов является неповторимым явлением в русской литературе, поскольку представляет собой сочетание доброго и грустного юмора, деликатности с мужеством и силой воли… Произведения Антона Павловича учат быть добрыми, отзывчивыми и честными людьми. Они помогают понять, что самое важное в жизни – это любовь, сострадание и душевное спокойствие.
Чехов – это трогательная страница русской культуры, нежной и изящной, которой мы справедливо гордимся, как драгоценным и неотъемлемым достоянием русского духа и русского народного гения.
А. П. Чехов (17(29).01.1860 г., Таганрог, Екатеринославская губерния (теперь Ростовская область) — 2(15).07.1904 г., Баденвайлер, Германия) — выдающийся русский писатель, один из самых известных мировых драматургов, по профессии врач. Общепризнанный классик мировой литературы. Его произведения переведены на 100 языков. Чеховские пьесы, в особенности «Вишневый сад», на протяжении более ста лет ставятся во многих театрах мира. За 26 лет творчества писатель создал около 900 различных произведений (короткие юмористические рассказы, серьезные повести, пьесы). Многие из них стали шедеврами русской и мировой литературы, в их числе — «Палата № 6», «Человек в футляре», пьесы «Иванов», «Чайка», «Вишневый сад», «Дядя Ваня», «Три сестры» и др. А. П. Чехову было присвоено звание почетного академика Императорской Академии наук, но он отказался от него вместе с коллегой и другом В. Г. Короленко после распоряжения Николая II аннулировать избрание А. М. Горького в почетные академики.
См. фотоальбом
Что успел Чехов за 44 года
За 44 прoжитых гoдa, пoлoвину из кoторых Чeхов болел туберкулезом, он не только создал выдающиеся произведения (20 томов прозы), но и еще успел много:
- построил четыре деревенские школы, колокольню, пожарный сарай для крестьян, дорогу на Лопасню, преодолевая пассивное сопротивление косного земства, надувательство подрядчиков, равнодушие темных крестьян;
- поставил в Таганроге памятник Петру I, убедив Антокольского пожертвовать изваянную им статую городу и организовав ее отливку и бесплатную доставку через Марсельский порт;
- основал в Таганроге общественную библиотеку, пожертвовав туда 2 тыс. собственных книг, и 14 лет пополнял ее;
- во время жизни в Мелихове ежегодно как врач бесплатно принимал свыше 1 тыс. больных крестьян и снабжал их лекарствами;
- в качестве земского врача на холере один, без помощников, обслуживал 25 деревень;
- совершил путешествие на остров Сахалин, в одиночку сделал перепись его населения, написал книгу "Остров Сахалин", доказав, что царская каторга - "бездарное издевательство имущих и сытых над бесправной человеческой личностью";
- помог тысячам людей (содержание многих из писем Чехову в каталоге собрания сочинений формулируется так: "Благодарность за полученные от Чехова деньги...", "Благодарность за содействие в получении службы...", "Благодарность за хлопоты о паспорте...").
В записной книжке оставил такие строки: "Мусульманин для спасения души копает колодезь. Хорошо, если бы каждый из нас оставлял после себя школу, колодезь или что-то вроде, чтобы жизнь не проходила и не уходила в вечность бесследно".
Жизнь Антона Павловича Чехова на Пермской земле.
Впервые писатель познакомился с Уралом проездом на Сахалин в 1890 году. Прибыв в Пермь на пароходе, он в тот же день выехал в Екатеринбург. Из его письма видно, что ему на Урале понравилась буйная промышленная жизнь.
«Уральская дорога везёт хорошо…хотя и приходится переваливать через Уральские горы. Это объясняется изобилием здесь деловых людей, заводов, приисков и проч., для которых время дорого».
Второй раз Чехов посетил Пермь в 1902 году по приглашению Саввы Морозова. Целью поездки была Всеволодо-Вильва, где у Морозова был химический завод по сухой перегонке древесины. Морозов обещал ему хороший отдых во время поездки по Волге и Каме и в таёжной глуши Всеволодо-Вильвы.
22 июня он пишет жене О.Л. Книппер-Чеховой из Перми: «Приехал сюда вчера, переночевал в клубной гостинице, сегодня в 12 часов дня уезжаю на пароходе вверх по Каме в Усолье, оттуда в имение Морозова…»
На станции хозяина заводов встречала толпа служащих и рабочих. А он приехал не один: с писателем и двумя немецкими инженерами-химиками.
Что делал Чехов в В-Вильве? Об этом подробно написал в книге «Время и люди» А.Н. Тихонов-Серебров, который в то время, будучи студентом московского Горного института, занимался поисками каменного угля в имении Морозова. Мы приглашаем вас познакомиться с очерком «О Чехове» из этой книги.
В БИБЛИОТЕКЕ А.П. Чехова
Библиотека - неотъемлемая часть дома писателя. Она со всей наглядностью свидетельствует о читательских интересах хозяина дома и тем самым в какой-то степени характеризует его личность. Дарственные надписи на книгах раскрывают нам дружеские и общественные связи писателя.
Книги были верными друзьями Чехова на протяжении всей его жизни. Еще в школьные годы Чехов уделял много времени чтению. Он читал книги для юношества, сочинения русских классиков, труды Белинского, Писарева, Добролюбова и других. Антон Павлович не только сам был ревностным читателем, но стремился приучить к книге и младшего брата. «Хорошо делаешь, если читаешь книги. Привыкай читать. Со временем ты эту привычку оценишь», - писал он в 1879 г. Михаилу Чехову.
В первые годы жизни писателя в Москве условия для чтения сложились мало благоприятно - слишком много времени брали занятия в университете и литературная работа. Не было и необходимых средств для покупки книг. И все же Антон Павлович в 1883 г. приобрел по случаю книжное собрание, оставшееся после смерти знакомого литератора Ф. Ф. Попудогло. Этот скромный сотрудник юмористических журналов и газет был одним из первых друзей молодого писателя. «Он был старожил литературный и имел прекрасный литературный нюх, а такие люди дороги для нашего брата начинающего. Как тать ночной, тайком хаживал я к нему в Кудрине, и он изливал мне свою душу. Он симпатизировал мне»,- писал Антон Павлович о Ф. Ф. Попудогло. Таким образом, Кудрине связано и с более ранними годами жизни Чехова.
Книги покупались обычно после получения Чеховым очередного гонорара где-нибудь на «развале» на Сухаревском рынке. Только в 1885 г., когда у Антона Павловича появился свой кабинет, он мог написать: «Я заказал себе полки и учиняю библиотеку». Каков же был состав чеховской библиотеки в кудринские годы?
Почетное место в библиотеке писателя занимали книги классиков русской и мировой литературы. Здесь были собрания сочинений и отдельные издания произведений А. С. Пушкина, Н. В. Гоголя, С. Т. Аксакова, Л. Н. Толстого, И. С. Тургенева, Н. А. Некрасова, Ф. М. Достоевского, И. А. Гончарова, Овидия, Шекспира, Гете и др. Антон Павлович очень любил поэзию Пушкина, считал Гоголя «величайшим русским писателем» и, как мы уже знаем, ставил Л. Н. Толстого на первое место в русской литературе.
Очень широко были представлены в библиотеке Чехова книги писателей-современников, многие с надписями авторов. На книге Д. В. Григоровича «Не по хорошу мил, - по милу хорош» автограф: «Дорогому товарищу по литературе Антону Павловичу Чехову на память от сердечно ему преданного Григоровича. СПБ, 10 января 1889 г.». На томе полного собрания сочинений Я. П. Полонского надпись: «Антону Павловичу Чехову поклонник таланта Я. Полонский. 1887 г., 8 декабря». На одной из книг своих переводов А. Н. Плещеев надписал: «Антону Павловичу Чехову от любящего и уважающего А. Плещеева».
В 1883 г. Чехов познакомился с Н. С. Лесковым, которого назвал своим «любимым писакой». Лесков первым из крупных писателей обратил внимание на талант молодого Чехова. О встречах с Лесковым напоминают его книги с дарственными надписями. На «Сказе о тульском левше и о стальной блохе» автор написал кратко: «Антону Павловичу Чехову. Н. Лесков. 12 октября 1883 г.», на издании хроники «Соборяне»-шутливо: «Благополучному доктору Антонию от автора».
Книг современников Чехова в библиотеке очень много. Здесь представлены беллетристы, поэты, переводчики, драматурги 80-х годов: В. Г. Короленко, Н. А. Лейкин, Л. И. Пальмин, К. С. Баранцевич, С. Н. Терпигорев-Атава, И. Н. Потапенко, В. А. Тихонов, А. Н. Маслов-Бежецкий, Л. Н. Трефолев, Н. Н. Златовратский, К. М. Фофанов, Н. М. Ежов, И. Л. Леонтьев-Щеглов, П. П. Гнедич, Г. И. Успенский и другие. Антон Павлович дорожил подарками собратьев по перу и бережно хранил их.
Надпись на драматической хронике А. И. Сумбатова-Южина «Царь Иоанн Четвертый» рассказывает об отношении к Чехову великого артиста: «Многоуважаемому Антону Павловичу Чехову от его искреннего поклонника и очень восторженного читателя. А. Сумбатов. Москва, 26 марта 1889 г.»
Чехов не только внимательно читал подаренные ему книги, он был своего рода редактором некоторых из них. Так, Антон Павлович подверг правке драматическую хронику А. И. Сумбатова-Южина. Испещрен поправками и сокращениями Чехова текст рассказа В. Г. Короленко «Лес шумит», напечатанного в книге «Очерки и рассказы» (1887 г.).
Библиотека свидетельствует о разнообразии интересов Чехова. На полках в кабинете писателя книги по истории, географии, искусству, мемуары. Особенно много медицинских книг. Некоторые из них имеют надпись «Студент Антон Чехов». Это университетские курсы лекций. Антон Павлович очень высоко ценил великого русского врача Г. А. Захарьина. В библиотеке была его книга «Клинические лекции». О незаконченной научной работе Чехова по истории медицины в России напоминают «Полное собрание русских летописей», т. I (1846 г.), «Русские народные пословицы и поговорки» Снегирева (1848 г.). Антон Павлович использовал здесь материалы, связанные с медициной.
В библиотеке представлены книги самого Чехова, а также альманахи, сборники, журналы, где были помещены его произведения (например, альманах «Будильник» за 1882 г., альманах «Стрекоза» за 1884 г., сборник «Памяти Гаршина», 1889 г.). На книге «Пестрые рассказы» шутливая надпись, сделанная рукою писателя: «Уважаемому Антону Павловичу Чехову от автора. 86. V. 24».
Чехов следил за толстыми журналами, просматривал юмористические и иллюстрированные еженедельники. На полках можно видеть отдельные номера и комплекты журналов 80-х годов, в частности «Северного вестника», где сотрудничал Антон Павлович. Кроме литературно-художественных журналов, здесь «Русская старина», «Исторический вестник».
Антон Павлович был внимательным читателем газет, которые держали его в курсе жизни Москвы и России. На их страницах Чехов встречал рецензии о своих книгах и пьесах. Газетная хроника была источником сюжетов для ряда рассказов и фельетонов «Осколки московской жизни». Характерно, что, уезжая куда-нибудь, Антон Павлович просил сохранять полученные без него газеты.
В одном из писем 1889 г. Чехов говорит: «Не работаю, а читаю или шагаю из угла в угол. Впрочем, я не жалею, что у меня есть время читать. Читать веселее, чем писать. Я думаю, что если бы мне прожить еще 40 лет, и все эти сорок лет читать, читать и читать и учиться писать талантливо, т. е. коротко, то через 40 лет я выпалил бы во всех вас из такой большой пушки, что задрожали бы небеса». В этих словах - голос человека, страстно любящего книгу.
В библиотеке Чехова имеются книги, которые послужили источником для некоторых его произведений. На книгу А. Доде «Жены артистов» Антон Павлович написал в 1882 г. смешную пародию, из «Записок мелкотравчатого» Дрианского взял охотничьи термины для пьесы «Предложение», старинным толкователем морской терминологии воспользовался, создавая образ Ревунова-Караулова в пьесе «Свадьба».
Об этом со слов самого Антона Павловича сообщил в своих воспоминаниях А. С. Лазарев-Грузинский. Мемуарист на память, приблизительно, привел название книги - «Толкователь слов разных и терминов иностранных, в российском флоте употребляемых». Как удалось установить, книга называется «Командные слова для совершения главнейших на корабле действий». Издана она в Николаеве, в 1835 г., еще в эпоху парусного флота.
О содержании заинтересовавшей Чехова книги дают представление названия ее частей: «1. О предметах, случающихся на якорной стоянке; 2. Сниматься и становиться на якорь и фертониг; 3. О поставлении парусов; 4. О убирании парусов; 5. О взятии и отдавании рифов; 6. О различных движениях корабля».
Перед Антоном Павловичем был морской устав, наполненный множеством малопонятных терминов и изложенный устаревшим деловым языком 30-х годов XIX века.
Вот, для примера, один из параграфов книги 197-6, озаглавленный «Брам и бом-брам шкоты тянуть, фалы поднимай». Здесь сказано: «Со сим словом тянут брам и бом-брам шкоты и поднимают фалы все вокруг, уравнивая бом брам-шкоты и бом-брам фалы при подъеме; брасы сих парусов в то же время потравливают, смотря по мере надобности, а когда шкоты натянуты и фалы все до места подняты, то брам и бом-брам-брасы вытягиваются и реи брасопятся, как по направлению ветра надобно» (Здесь названы части парусов и такелажа парусного корабля).
Сухие, непонятные для нас, термины морского устава оживают в гениальной чеховской миниатюре «Свадьба».
Отставной капитан 2-го ранга Ревунов-Караулов увидел за свадебным столом матроса Мозгового. Старый моряк, чувствующий себя чужим среди гостей, рад побеседовать о морской службе с понимающим человеком. Ревунов-Караулов, увлекаясь воспоминаниями о море, забывает о других гостях. Шафер пытается прервать речи старика и начинает было произносить тост, но тот перебивает его на полуслове:
«Да-с... Мало ли разных команд... Да... Брам и бом--брам-шкоты тянуть пшел фалы!! Хорошо? Но что это значит и какой смысл? А очень просто! Тянут, знаете ли, брам и бом-брам-шкоты и поднимают фалы... все вдруг! причем уравнивают бом-брам-шкоты и бом-брам-фалы при подъеме, а в это время, глядя по надобности, потравливают брасы с их парусов, а когда уж, стало быть, шкоты натянуты, фалы все до места подняты, то брам и бом-брам-брасы вытягиваются и реи брасопятся соответственно направлению ветра.,.».
Как видно, здесь почти полное совпадение текста пьесы и толкователя.
Морская терминология придает своеобразный колорит речи Ревунова-Караулова. Она призвана создать и комический эффект: то, что для старого моряка живо и полно глубокого смысла, для слушателей совершенно непонятно. Писатель очень широко использует книгу «Командные слова» и в других репликах Ревунова-Караулова.
Чехов охотно давал книги друзьям и знакомым и поэтому в шутку называл свое собрание книг «Публичной библиотекой». Писатель И. А. Белоусов вспоминает: «Нередко я брал у Антона Павловича книги для прочтения; иногда он сам рекомендовал ту или иную книгу: «Вот Лескова почитайте, - не лишний писатель».
К сожалению, далеко не все читатели «Публичной библиотеки» аккуратно возвращали книги, а многие и вовсе «зачитывали». «Привожу в порядок свою библиотеку и даю себе слово впредь никому сие давать читать своих книг. Масса разокрадена», - возмущался писатель.
Чехов предполагал подарить свою библиотеку землякам-таганрожцам. «После своей смерти, - писал он, - т. е. лет через 70-80, я жертвую свою библиотеку Таганрогу, где родился и учился». Однако уже в апреле 1890г., перед отъездом на Сахалин, Антон Павлович выслал в Таганрогскую городскую библиотеку свои книги «Хмурые люди», «В сумерках», «Детвора» и издание пьесы Л. Н. Толстого «Власть тьмы» с автографом писателя.
Пьеса была выпущена издательством «Посредник» в небывалом для того времени тираже - несколько сот тысяч экземпляров. «Нельзя забыть, какое ошеломляющее впечатление произвела на нас маленькая книжечка - народное издание «Власти тьмы». Без преувеличения можно сказать, что я дрожал от художественного восторга, от изумительной обрисовки образов и богатейшего языка»,- вспоминал В. И. Немирович-Данченко.
С этого подарка началась забота Чехова о библиотеке родного города, продолжавшаяся до последних дней писателя. В итоге еще при жизни Антона Павловича его ценная библиотека в большей своей части стала общественным достоянием.
Источник: apchekhov.ru
Откровенная беседа с Антоном Чеховым
https://rg.ru/2024/11/20/iakov-mirkin-pogovoril-s-antonom-chehovym-o-celiah-nravstvennosti-i-dengah.html?ysclid=ml5d29r17b103061914&utm_referrer=https%3A%2F%2Fyandex.ru%2F
Яков Миркин поговорил с Антоном Чеховым о целях в жизни, нравственности и деньгах.
Как бы поговорить с Чеховым? Спросить его, но так, чтобы все ответы были его лично, его собственными словами? Нет ничего проще! Есть его письма, значит, прямая речь - вот он и ответит сам на все, что мы спросим.
А что бы еще пожелали? Именно нам?
А. П. (еще раз улыбнулся): Будьте здоровы. Дай Вам Бог хорошего аппетита, покойного сна и кучу денег (3, 65).
Да, так Вы заканчивали свои знаменитые письма! А еще?
А. П.: Да хранят Вас небо, солнце, луна и звезды (5, 164). Будьте хранимы Господом Богом и всеми его силами небесными (4, 59).
Ваш А. Чехов.
И подпись - с большим крысиным хвостиком (так он ее называл).
Что ж, может быть, это - главное. Имейте высокие цели - и кучу денег. Будьте здоровы. И будьте хранимы. И еще - наслаждайтесь!
В маленьком таганрогском кафе проводится одна из самых нетривиальных экскурсий о Чехове. Сидя в кафе с подходящим названием "Чайная шкатулка" за чашкой чая (тур так и называется "Чаепитие с историями") на фоне репродукции старинного Таганрога, узнаешь такие малоизвестные детали, которых не найти даже в интернете.
А. СЕРЕБРОВ-ТИХОНОВ. О ЧЕХОВЕ
(Впервые - в книге «Год восемнадцатый». Альманах седьмой. М,, 1935. Серебров А.-Время и люди. М., 1955, с. 213. Печатается по тексту: Чехов в восп., с. 643.
Тихонов (псевдоним - Серебров) Александр Николаевич (1880- 1957) - литератор, по образованию инженер. Воспоминания относятся к июню 1902 года, когда Тихонов, будучи студентом Горного института, был на практике на Всеволодо-Вильвенском заводе С. Т. Морозова и жил в его имении Усолье, куда Морозов пригласил погостить Чехова.
Рукопись своих воспоминаний о Чехове А. Н. Тихонов посылал Горькому, который дал ему некоторые советы, отметил, что «правильно схвачена манера говорить у Чехова» (письмо от 28 марта 1933 г.))
I
В уральских владениях Саввы Морозова готовились к приезду хозяина.
Управляющий именьем - «дядя Костя», расторопный толстяк, похожий на мистера Пикквика, хотя он был всего-навсего морозовским приказчиком, вторую неделю метался из одного края обширного именья в другой, не разбирая ни дня, ни ночи.
Хлопот было по горло.
В одном углу именья охотники стреляли дичь, в другом - рыбаки ловили в горной речке нежных харьюзов, чтобы было чем кормить Морозова.
Домой, во Всеволодо-Вильвенский завод, дядя Костя приезжал только отсыпаться - усталый, опухший от комаров, весь зашлепанный таежной грязью, не исключая даже круглых очков в серебряной оправе, которые еле держались на кончике его крохотного, кнопочкой, носа.
Но и дома было не легче. Дом красили снаружи, скребли и мыли внутри, чистили парк, вывозили навоз из конюшен и спешно вешали собак, в непотребном количестве расплодившихся около кухни. На это дело был поставлен кучер Харитон, рыжебородый тяжелый мужик, и впрямь похожий на палача. При всей его лютости ему, однако, удалось «казнить» только трех, остальные собаки, почуяв беду, благоразумно куда-то скрылись.
Новая школа, числившаяся по отчетам готовой, стояла еще без окон и дверей. Выписанный из Перми жирный повар, похожий на скопца, оказался запойным. Пьяный, он бил на кухне посуду и требовал от Анфисы Николаевны каких-то не существующих в природе «бунчаусов», без которых нельзя было, по его словам, изготовить ни одного благородного, «губернаторского» кушанья.
С утра непричесанная, в розовом фланелевом халате, Анфиса Николаевна - супруга дяди Кости - в куриной истерике бегала по комнатам и поминутно затевала ссоры с прислугой, малярами, с поломойками, которые успели уже выдавить два стекла и сломали ее любимый многолетний фикус.
Четверо мальчуганов, потомство дяди Кости, оставшись без надзора, объявили себя шайкой разбойников и неистовой ватагой носились по дому, с удовольствием приклеиваясь босыми пятками к еще не просохшему от краски полу. В парке они рубили деревянными саблями высаженные на клумбы цветы.
Дядя Костя махнул на них рукой. Все личное перестало для него существовать. Его единственной отрадой был теперь только что поставленный впервые в доме, опять-таки ради Морозова, теплый ватерклозет с фарфоровой чашей и громыхающим, как Ниагара, водосливом.
Выходя из уборной, дядя Костя ощупывал свои необъятные парусиновые брюки, всегда с незастегнутой от торопливости прорешкой, и каждый раз радостно изумлялся:
- Вот это - Европа!
Волновались не только в господском доме. Волнение захватило и заводской поселок, находившийся неподалеку от усадьбы. В волостном правлении по вечерам густо гудели мужики, составлявшие прошение Морозову насчет каких-то спорных лугов.
Из церкви неслось хоровое пение - это о. Геннадий, по прозванию «Иисусик», разучивал со школьниками приветственную к приезду Морозова кантату. Даже начальник станции - усатый истукан из бывших жандармов, - казалось бы, ему-то какое дело до приезда Морозова, - и тот, единственно раболепства ради, приказал начистить толченым кирпичом станционный колокол и саморучно увешал платформу приветственными гирляндами. Наконец торжественный день настал. Это было 23 июня 1902 года, за два года до смерти Чехова.
В десять утра дядя Костя в заново отлакированной коляске, с Харитоном на козлах, разодетым в плисовую с позументами безрукавку, покатил на вокзал встречать хозяина. Я остался ждать около дома на скамейке, палимый снаружи солнцем, а внутри - нетерпением поскорее увидеть Савву, - так за глаза называли Морозова,- которого я уже знал по Москве.
Через полчаса из-за угла дома вихрем вырвалась возвращавшаяся тройка и разом замерла у парадного крыльца, окутанная догнавшим ее наконец-то облаком пыли.
Из коляски легко, по-молодому, выскочил Морозов, без фуражки, в парусиновой блузе и высоких охотничьих сапогах. Его лицо - монгольского бородатого божка - хитро щурилось.
- А я вам гостя привез! - шепнул он мне, здороваясь. Следом за ним с подножки коляски осторожно ступил на землю высокий, сутулый человек, в кепке, узком черном пиджаке, с измятым галстуком-бабочкой. Его лицо в седеющей, клином, бородке было серым от усталости и пыли. У левого бедра на ремне через плечо висела в кожаном футляре квадратная фляжка, какую носят охотники. Помятые брюки просторно болтались на длинных, сходящихся коленями ногах.
В нескольких шагах от нас он вдруг глухо и надолго закашлялся. Потом отвинтил от фляжки никелированную крышку и, отвернувшись конфузливо в сторону, сплюнул в отверстие фляжки вязкую мокроту... Молча подал мне влажную руку... Поправил пенсне... Прищурившись, оглядел с высокого откоса млеющие в горячем тумане заречные дали, провел взглядом по изгибам полусонной речки и сказал низким, хриповатым от кашля голосом:
- А, должно быть, здесь щуки водятся?! Это был Чехов.
I
День прошел в праздничной сутолоке. После легкого завтрака ходили осматривать ближайшие достопримечательности: спиртовый завод, новую школу, березовый парк.
Чехов шел медленно, глядя под ноги и отставая от других. Тонкой гнувшейся тросточкой он пробовал растрескавшуюся от жары землю, как бы не доверяя ее обманчивой внешности. Горький однажды написал мне: «Чехов ходит по земле, как врач по больнице: больных в ней много, а лекарств нет. Да и врач-то не совсем уверен, что лечить надо» (Письмо А. М. Горького Тихонову-Сереброву от 28 марта 1933 г).
Темный, низкий, закопченный завод, где в огромных чанах и холодильниках сутками прели какие-то составы и жидкости, где не было живого огня и шума машин, Чехову явно не понравился (О посещении Чеховым Всеволодо-Вильвенского завода вспоминает рабочий В. В. Аликин: «Однажды после обхода по заводу владелец в сопровождении Чехова и других пришел к нам в лабораторию, где вели разговор о непосильной работе, о продолжительности рабочего дня, причем больше всех разговаривал Чехов и настаивал перед Морозовым, чтобы в наших цехах сделали рабочий день 8 часов. На это Морозов дружелюбно ответил: «Хорошо. Сделаю». Действительно, после отъезда Морозова все смены рабочих перешли на 8-часовой рабочий день. А подсобные рабочие как механических мастерских, так и надзорные, остались с 12-часовым рабочим днем, но с перерывами на завтрак 30 минут и на обед 1 час». Копия воспоминаний В. В. Аликина прислана бывшим директором Пермской научной библиотеки А. К. Шарцем и хранится в личном собрании Н. И. Гитович). Морщась от уксусного запаха, он безразлично прослушал объяснения инженера, постучал из вежливости тросточкой по огромной бутыли денатурата и, не дождавшись Морозова, вышел на воздух.
В новую школу, куда за отсутствием крыльца надо было подыматься по узкой стремянке, Чехов даже не заглянул, и, пока Савва мерил рулеткой будущие классы и вычислял их кубатуру, Чехов сидел около школы на бревнах и, побрякивая жестяной коробочкой, которую он всегда носил в жилетном кармане, приманивал мятными лепешками деревенских ребят, собиравших около постройки сосновые щепы - матерям на растопку.
Ребята шмыгали носами, подталкивали друг друга локтями, но ни один из них так и не решился подойти за конфетками к этому чужому «дяде», в очках со шнурочком.
Под зелеными сводами парка Чехов ожил, снял кепку, как в церкви, и, вытирая пот платком, сказал со вздохом и нараспев:
- Хорошо у вас тут... Бе-ре-зы... Не то, что у нас в Ялте. - И, как бы слегка капризничая, добавил: - Не понимаю: зачем это здоровые люди в Ялту ездят? Что там хорошего? Берез - нету, черемухи - нету, скворцов - и то нет!
- Здоровые люди - они глупые, им везде нравится! - ответил Савва с таким ехидным простодушием, что нельзя было понять, над кем он подсмеивается - над здоровыми людьми или над больным Чеховым.
Обед состоял из семи блюд, и каждое из них почему-то запаздывало. Дядя Костя сидел красный от стыда и чуть не плакал.
За столом собралась вся местная интеллигенция: лесничий, фельдшер, инженер и техники с заводов - нескладные, бородатые обломы, «рабочая скотинка» Морозова. Они нарядились, как на свадьбу: суконные сюртуки пахли нафталином, накрахмаленные манишки с невероятными галстуками пузырями выпирали из жилетов. Все их внимание было приковано к хозяину. Они говорили, пили водку, смеялись тогда, когда говорил, пил и смеялся хозяин. На Чехова они не обращали внимания. Многие из них даже не знали, кто такой Чехов, и, прослышав, что он писатель, принимали его за помощника Морозова «по письменной части».
Между рыбой и жарким школьники в соседней комнате - обед совершался на террасе - спели кантату, очень похожую на «Херувимскую», после чего сияющий о. Геннадий в новой шелковой рясе, подобной колоколу, присоединился к обедающим.
Чехов сидел чужаком, на краю стола, для всех посторонний, и с тоской поглядывал на вечереющий сад, где солнце уже резало пополам стволы берез и кипело последним золотом в их пышных вершинах.
Он ничего не ел, кроме супа, пил привезенную с собой минеральную воду «аполлинарис» и весь обед недружелюбно молчал, лишь изредка и с неохотой отвечая на реплики Морозова, всячески старавшегося вовлечь его в общий разговор.
Обед затянулся до сумерек. Когда все встали, Чехов, сославшись на усталость, ушел к себе в комнату, ни с кем не попрощавшись и видимо чем-то обиженный.
Мы с Саввой отправились во флигель, где я жил, чтобы там на свободе поговорить о делах. Я был в ту пору студентом Горного института и производил в имении Морозова разведки на каменный уголь.
Оказалось, что составленные мною чертежи были так велики, что не умещались ни на одном из столов. Чтобы вывести меня из затруднения, Савва раскинул кальку от одного угла комнаты в другой, поставил на концах горящую лампу и несколько подсвечников и, растянувшись на полу, пригласил меня последовать его примеру. Так, ползая по занозистым половицам, мы приступили к осмотру чертежей и деловой беседе.
В середине моего доклада Савва привстал на колени и сказал, как всегда, с хитрецой:
- Знаете что? Я завтра утром уеду осматривать именье, а Чехова подброшу вам... Вы его тут займите... Вам будет интересно!..
Помолчал и, почесывая острием карандаша коротко остриженный седеющий затылок, уныло прибавил:
- Скучно ему со мной! И зачем я его сюда затащил?!
III
Неожиданно для себя я оказался глаз на глаз с Чеховым, вдвоем в огромном пустом доме. Дядя Костя уехал с Морозовым, а домашних своих он еще загодя отправил к родственникам, чтобы они, как он выразился, «не портили здесь пейзажа».
Чехову было со мной еще скучнее, чем с Морозовым.
Стояла африканская жара, без ветерка, без прохлады даже ночью. Чехов, изнывая от зноя, бесцельно слонялся по парку, черный среди его белых колонн, давил тростью червяков, читал в садовой беседке приложения к «Ниве» и каждый час справлялся у горничной, нет ли телеграммы из Москвы, где он оставил больную жену. Его томило безлюдье, безделье и кашель.
Вероятно, в этот именно день он написал Вл. И. Немировичу-Данченко:
«Пишу тебе сие черт знает откуда, из северной части Пермской губернии. Если проведешь пальцем по Каме, вверх от Перми, то уткнешься в Усолье, так вот я именно возле этого Усолья... Жизнь здесь серая, неинтересная, и если изобразить ее в пьесе, то слишком тяжелая» (Из письма Вл. И. Немировичу-Данченко 25 июня 1902 г).
Хорошо, что Чехов не написал такой пьесы, иначе мне пришлось бы играть в ней незавидную роль!
В самом деле, положение мое было в высокой степени нелепым. Навязанный насильно совершенно незнакомому человеку в качестве гостеприимного хозяина и единственного собеседника, я ни в какой мере не годился ни для того, ни для другого. К тому же этим незнакомым человеком, был не кто иной, как Чехов.
Недолго думая, я попросту сбежал от него и, сославшись на спешную работу, просидел весь день у себя во флигеле, исподтишка наблюдая в окошко за своим страшным гостем.
Вечером Чехов пригласил меня пить чай на террасу. Отказаться было невозможно. После первых неуверенных, нащупывающих собеседника фраз о том, какой налить чай - крепкий или слабый, с сахаром или с вареньем, речь зашла о Горьком. Тема была легкая. Я знал, что Чехов любит и ценит Горького, и со своей стороны не поскупился на похвалы автору «Буревестника». Вскоре я просто задыхался от междометий и восклицательных знаков.
- Извините... Я не понимаю... - оборвал меня Чехов с неприятной вежливостью человека, которому наступили на ногу. - Вот вам всем нравятся его «Буревестник» и «Песнь о Соколе»... Я знаю, вы мне скажете - политика! Но какая же это политика? «Вперед без страха и сомненья!» - это еще не политика. А куда вперед - неизвестно... Если ты зовешь вперед, надо указать цель, дорогу, средства. Одним «безумством храбрых» в политике никогда и ничего еще не делалось. Это не только легкомысленно, это - вредно. Особенно вот для таких петухов, как вы...
От изумления я обжегся глотком чая.
- «Море смеялось», - продолжал Чехов, нервно покручивая шнурок от пенсне. - Вы, конечно, в восторге!.. Вот вы прочитали - «море смеялось» и остановились. Вы думаете, остановились потому, что это хорошо, художественно. Да нет же! Вы остановились просто потому, что сразу не поняли, как это так: море - и вдруг смеется?.. Море не смеется, не плачет, оно шумит, плещется, сверкает... Посмотрите у Толстого: солнце всходит, солнце заходит... птички поют... Никто не рыдает и не смеется. А ведь это и есть самое главное - простота...
Длинными пальцами он трогал близлежащие предметы: пепельницу, блюдечко, молочник и сейчас же с какой-то брезгливостью отпихивал их от себя.
- Вот вы сослались на «Фому Гордеева», - продолжал он, сжимая около глаз гусиные лапки морщин. - И опять неудачно! Он весь по прямой линии, на одном герое построен... И все персонажи говорят одинаково, на «о»... Романы умели писать только дворяне. Нашему брату - мещанам, разнолюду - роман уже не под силу. Вот скворешники строить, на это мы горазды. Недавно я видел один такой: трехэтажный, двенадцать окошечек и резное крылечко, а над крылечком надпись: трах! тир!.. Парфенон, а не скворешник!.. Чтобы строить роман, необходимо хорошо знать закон симметрии и равновесия масс. Роман - это целый дворец, и надо, чтобы читатель чувствовал себя в нем свободно, не удивлялся бы и не скучал, как в музее. Иногда надо дать читателю отдохнуть и от героя, и от автора. Для этого годится пейзаж, что-нибудь смешное, новая завязка, новые лица... Сколько раз я говорил об этом Горькому, не слушает... Гордый он - а не Горький!..
- ...Да не-ет! - отмахиваясь от меня, как от табачного дыма, сердился Чехов. - Вы совсем не то цените в Горьком, что надо. А у него действительно есть прекрасные вещи. «На плотах», например. Помните? Плывут в тумане... ночью... по Волге... Чудесный рассказ! Во всей нашей литературе я знаю только еще один такой, это «Тамань» Лермонтова...
Наступившее молчание свидетельствовало о моем полном ничтожестве. Как утопающий за соломинку, я ухватился за «декадентов», которых считал «новым течением в литературе».
- Никаких декадентов нет и не было,- безжалостно доконал меня Чехов. - Откуда вы их взяли?.. Во Франции - Мопассан, а у нас - я стали писать маленькие
рассказы, вот и все новое направление в литературе. А насчет декадентов - так это их «Зритель» («Зритель» - псевдоним В. В. Розанова) в «Новом времени» так выругал, они и обрадовались. Жулики они, а не декаденты! Гнилым товаром торгуют... Религия, мистика и всякая чертовщина! Русский мужик никогда не был религиозным, а черта он давным-давно в баню под полок упрятал. Это все они нарочно придумали, чтобы публику морочить. Вы им не верьте. И ноги у них вовсе не «бледные» (Намек на стихотворение В. Я. Брюсова, состоявшее из одной строки «О, закрой свои бледные ноги» (Брюсов В. Iuvenalia. Юношеские стихотворения. 1892 - 1894)), а такие же, как у всех, - волосатые.
Разговор снова оборвался. Чехов невкусно, как лекарство, глотал остывший чай.
Все, что он говорил, было для меня новым и подавляюще неожиданным. Но в самой парадоксальности его суждений чувствовалась какая-то нарочитость. Казалось, он говорил не совсем то, что думал: может быть, из чувства противоречия к тем банальностям, какими я его засыпал, а может быть, просто потому, что был нездоров и не в духе. Во всяком случае, то, что он говорил, никак не вязалось с моим представлением о «великом писателе», которого я мыслил себе в ту пору обязательно либо в образе величавого апостола, как Л. Толстой, либо в ореоле пламенного витии, как Герцен и Чернышевский. Чехов же был слишком прост и обыденен.
Я попробовал спорить, но неожиданные реплики Чехова сейчас же сбили меня с толку, я запутался и в отчаянии понес такую ерунду, что самому слушать было стыдно... Но остановиться я уже не мог.
Чехов искоса, с недоброй, застрявшей в усах улыбкой поглядывал на меня и, точно поддразнивая, - так дразнят щенка, чтобы он громче лаял, - поколачивал меня время от времени все новыми и новыми парадоксами:
- Ну, какой же Леонид Андреев писатель?.. Это просто помощник присяжного поверенного, которые все ужасно как любят красиво говорить...
Или:
- Почему вы против Суворина? Он умный старик и любит молодежь... У него все берут в долг, и никто не отдает.
Или:
- Студенты бунтуют, чтобы прослыть героями и легче ухаживать за барышнями...
Я обиделся за студентов и свирепо замолчал.
Чехов это заметил и переменил разговор. Ласково поглядывая в мою сторону и посмеиваясь на этот раз только одними глазами, он стал рассказывать о том, как хорошо на
Каме, по которой он только что проехал, и какие там вкусные стерляди. Рассказал несколько смешных анекдотов о рассеянности Морозова и о том, как надо подманивать карасей, чтобы они лучше клевали.
Вставая, чтобы идти спать, он слегка обнял меня за плечо и спросил шепотом, как поп на исповеди:
- А сами вы не пишете?.. Нет! Вот это хорошо. А то нынче студенты, вместо того чтобы учиться, либо романы пишут, либо революцией занимаются... А впрочем,- возразил он сам себе, - может быть, это и лучше. Мы, студентами, пиво пили, а учились тоже плохо. Вот и вышли такими... недотёпами...
Он весело рассмеялся, смакуя меткое слово, ставшее впоследствии таким знаменитым.
Когда через несколько месяцев в Москве Чехова спросили обо мне, он сказал с улыбкой:
- Как же, помню!.. Такой горячий, белокурый студент. - И после паузы прибавил: - Студенты часто бывают белокурыми...
IV
Вскоре, однако, и у нас с Чеховым нашлись общие интересы... С утра до вечера мы сидели теперь под глинистым откосом, у темного омута, и с увлечением ловили окуней, иногда попадались и щуки. Чехов был прав: щук в реке было много.
- Чудесное занятие! - говорил Чехов, поплевывая на червяка. - Вроде тихого помешательства... И самому приятно, и для других не опасно... А главное - думать не надо... Хорошо!
Он с удовольствием грелся на солнце, снимал пиджак и галстук и почти не кашлял. Рыбак он был превосходный; его улов всегда был больше, чем у меня, хотя мы сидели рядом.
Солнце размаривало, и клонило в дремоту. Тишина была такая мягкая и добротная, что никакой пушкой ее не прошибешь. Вода тепло блестела, от этого блеска приятно кружилась голова, и в глазах двоились поплавки.
Чехов сладко дремал. В этих случаях его удочки сторожила рыжая, похожая на таксу сучка, бог весть откуда взявшаяся - вероятно, одна из тех, что не успел повесить кучер Харитон. Подобострастно облизываясь, она внимательно следила за поплавками, а когда начинало клевать, - вскакивала, махала хвостом и визгливо лаяла... За это Чехов кормил ее пойманной рыбой, которую она, к нашему удивлению, пожирала живьем.
Однажды, глядя, как она, давясь и жадничая, заглатывала окуня, который бил ее хвостом по морде, Чехов сказал с брезгливостью:
- Совсем как наша критика!
Морозов и Чехов, при всем их обоюдном старании казаться друзьями, были, в сущности, людьми друг другу чужими. Интеллигент, писатель - Чехов плохо сочетался с капиталистом Саввой Морозовым. Это различие особенно ясно сказывалось, когда они были вместе на людях. При этом всегда выходило как-то так, что центром внимания окружающих оказывался неизменно не Чехов, а Савва... Морозовские ситцы имели в ту пору более широкое распространение, нежели рассказы Чехова. Обаяние морозовских миллионов действовало на обывателя сильнее писательской популярности Чехова.
Савва понимал всю незаслуженность такого предпочтения, это его смущало, и, чтобы выйти из неприятного положения, он всячески старался в таких случаях выдвинуть Чехова вместо себя на первое место.
Чехов воспринимал это как ненужное заступничество. Его самолюбие страдало, хотя он тщательно это скрывал. Но иногда его скрытая неприязнь к Морозову все-таки прорывалась наружу.
Как-то раз, вернувшись из приемного покоя, куда он ходил смотреть, как лечат больных, Чехов, намыливая над умывальником руки, угрюмо проворчал, намекая на Морозова:
- Богатый купец... театры строит... с революцией заигрывает... а в аптеке нет йоду и фельдшер - пьяница, весь спирт из банок выпил и ревматизм лечит касторкой... Все они на одну стать, эти наши российские Рокфеллеры.
VI
По предложению Морозова было решено окрестить именем Чехова вновь отстроенную школу. Чехову это не понравилось, но он промолчал. Мне поручили составить соответствующий адрес, а дяде Косте - его прочитать. Тот долго отнекивался, но наконец сказал, что «ради памяти потомства» он согласен.
Когда Чехов узнал, что в школе будут служить молебен, он наотрез отказался присутствовать на торжестве. Тогда решили поднести ему адрес на дому.
Я сидел у Чехова в комнате и читал ему вслух Апухтина. Чехов лежал на кушетке - ему сильно нездоровилось.
- Хорошие стихи, - сказал он позевывая, - даром что автор не признает женщин, а какая нежная любовная лирика! Вот и поди разгадай поэтов!
В комнату несмело вошла делегация: учитель, священник, фельдшер и начальник станции. Дядя Костя выступил вперед и, задыхаясь от волнения, прочел мой высокопарный адрес... Настало торжественное молчание... Начальник станции даже вытянул руки по швам, как на параде.
Чехов медленно поднялся, взял папку с адресом из дрожащих рук дяди Кости и, оглядев его, сказал так, будто ничего не произошло:
- Константин Иванович, а у вас опять брюки не застегнуты
Дядя Костя закрыл ладонями живот и присел от испуга. Все засмеялись и громче всех, басом, начальник станции, усатый жандарм.
Когда я вечером рассказал об этом Савве, тот долго трясся от заливистого, с бубенчиком, смеха и, вытирая белоснежным платком слезы, сказал:
- Чему же вы удивляетесь? Вы еще его не знаете - он не только дядю Костю, он кого угодно может стащить с колокольни... Не любит он пышности и вообще колокольного звона. Вы читали его «Степь»? Помните там: «по небу чиркнули серной спичкой». Это он так про грозу, чтоб не очень гремела... Вот подождите, Илья-пророк припомнит еще ему эти спички! Отомстит ему старик... Он ведь, как все мужики, - злопамятный.
VII
Как это ни странно, но предсказание Морозова оправдалось, и очень скоро.
Вечером мы опять вдвоем с Чеховым сидели за чаем на террасе.
Ночь шла зловещая, душная... Темнота так плотно напирала с трех сторон на террасу, точно хотела выдавить стекла и захлестнуть испуганно гудевшую десятилинейную лампу. Под ее зеленым абажуром метались бабочки и, обжегшись, умирали в судорогах на клеенке стола, уставленного чайной посудой, которая уродливо отражалась в новеньком серебряном самоваре.
Березы в саду были полны беспокойства; они то стояли совсем тихо, то вдруг без причины начинали дрожать всей листвой сверху и до самого низу.
Над горизонтом, подминая под себя тусклые звезды, медленно подымалась огромная туча, черная даже в темноте.
Чехов был в этот вечер как-то особенно грустен и доверчив. От прежней его раздражительности - при нашей первой встрече - не осталось и следа. Зажав между костлявыми коленями свои длинные руки, он сидел, согнувшись, на стуле, против раскрытой двери террасы, и, вглядываясь в темноту сада, точно споря с кем-то невидимым, кто там находился, медленно говорил:
- Прежде всего, друзья мои, не надо лжи... Искусство тем особенно и хорошо, что в нем нельзя лгать... Можно лгать в любви, в политике, в медицине, можно обмануть людей и самого господа бога - были и такие случаи, - но в искусстве обмануть нельзя...
Он на минуту замолчал, как бы ожидая возражений своего невидимого собеседника, и, не дождавшись, продолжал:
- Вот меня часто упрекают - даже Толстой упрекал, - что я пишу о мелочах, что нет у меня положительных героев: революционеров, Александров Македонских или хотя бы, как у Лескова, просто честных исправников... (Речь идет о рассказе Н. С. Лескова «Однодум» (1879)). А где их взять? Я бы и рад! - Он грустно усмехнулся. - Жизнь у нас провинциальная, города немощеные, деревни бедные, народ поношенный... Все мы в молодости восторженно чирикаем, как воробьи на дерьме, а к сорока годам - уже старики и начинаем думать о смерти... Какие мы герои!
Он посмотрел на меня через плечо, опять согнулся и уставился немигающими глазами в темноту.
- Вот вы говорите, что плакали на моих пьесах... Да и не вы один... А ведь я не для этого их написал, это их Алексеев сделал такими плаксивыми. Я хотел другое... Я хотел только честно сказать людям: «Посмотрите на себя, посмотрите, как вы все плохо и скучно живете!..» Самое главное, чтобы люди это поняли, а когда они это поймут, они непременно создадут себе другую, лучшую жизнь... Я ее не увижу, но я знаю, - она будет совсем иная, не похожая на ту, что есть... А пока ее нет, я опять и опять буду говорить людям: «Поймите же, как вы плохо и скучно живете!» Над чем же тут плакать?
- «А те, которые уже это поняли?» - повторил он мой вопрос и, вставая со стула, докончил: - Ну, эти и без меня дорогу найдут... Пойдемте спать... Гроза будет...
Чтобы не оставлять Чехова одного в пустом доме, я спал теперь в соседней с ним комнате. В доме было душно, пахло масляной краской, пищали комары. Окна нельзя было открыть - боялись воров.
Я беспокоился о Чехове. Сквозь тонкую перегородку мне был явственно слышен его кашель, раздававшийся эхом в пустом темном доме. Так длительно и напряженно он никогда еще не кашлял.
Несколько раз он вставал с кровати, - мне было слышно, как гудели пружины матраца, - ходил по комнате, что-то пил из стакана, снова ложился, кашлял и снова вставал...
Под конец я все-таки уснул.
Меня разбудило ощущение близкой опасности. Я открыл глаза.
Комната была полна белым ослепительным сиянием, которое мгновенно исчезло, чтобы через секунду вновь появиться. Вокруг дома свирепствовала буря. Озверевшие серые огромные тучи лезли друг на друга, изрыгая огонь и грохот. Березы в саду, согнувшись, выли от боли, поражаемые косым дождем, который от молний казался стеклянным. От вихря и грома дом так сильно дрожал, что за вздувшимися обоями осыпалась штукатурка.
И вдруг сквозь грохот разрушавшегося неба я услышал протяжный, мычащий стон...
Ухо, приложенное к стене, за которой был Чехов, подтвердило мою догадку... Стон повторился - мучительный, почти нечеловеческий, оборвавшийся не то рвотой, не то рыданьем.
Мне показалось, что Чехов умирает и что если он умрет, то это по моей вине. Себя не помня, как был, в одной рубашке и босиком, я бросился через столовую к комнате Чехова. У дверей я еще раз прислушался, стуча зубами.
Как это часто бывает в минуты ее наивысшего напряжения, гроза вдруг на мгновение остановилась. В доме стало тихо и страшно... И в этой тишине явственно были слышны сдавленные стоны, кашель и какое-то бульканье.
Я распахнул дверь и шепотом окликнул Чехова:
- Антон Павлович!
На тумбочке у кровати догорала оплывшая свеча. Чехов лежал на боку, среди сбитых простынь, судорожно скорчившись и вытянув за край кровати длинную с кадыком шею. Все его тело содрогалось от кашля... И от каждого толчка из его широко открытого рта в синюю эмалированную плевательницу, как жидкость из опрокинутой вертикально бутылки, выхаркивалась кровь...
За шумом начавшейся опять грозы Чехов меня не заметил. Я еще раз назвал его по имени.
Чехов отвалился навзничь, на подушки и, обтирая платком окровавленные усы и бороду, медленно в темноте нащупывал меня взглядом.
И тут я в желтом стеариновом свете огарка впервые увидел его глаза без пенсне. Они были большие и беспомощные, как у ребенка, с желтоватыми от желчи белками, подернутые влагой слез...
Он тихо, с трудом проговорил: - Я мешаю... вам спать... простите... голубчик...
Ослепительный взмах за окном, и сейчас же за ним страшный удар по железной крыше заглушил его слова.
Я видел только, как под слипшимися от крови усами беззвучно шевелились его губы...
На следующий день Савва, бросив ревизовать именье, увез больного Чехова в Пермь (Именно этот день отъезда Чехова был намечен еще в Москве. В письмах от 22 июня к М. П. Чеховой и 23 июня к О. Л. Книппер Чехов сообщал, что 2 июля непременно будет в Москве).
(исп м-лы СМИ; #домпастернака #Чехов Написано на основе информации из интернет-СМИ.)