20 августа отмечается 80-летие создания Спецкомитета СССР при ГКО по атомному оружию. 
Юнвоенкоры отряда военкоров «ФЕНИКС» им. Адмирала П.С. Нахимова - МС «ДИНАСТИЯ» - Юнармейский медиацентр Пермского края «ЮНКОР» сообщают:
20 августа 1945 года в СССР был создан Специальный сверхсекретный комитет для руководства работами по использованию атомной энергии урана.
6 и 9 августа 1945 года Соединенные Штаты Америки применили ядерное оружие против Японии. Атомные бомбы были сброшены на города Хиросиму и Нагасаки. Историки отмечают, что одной из целей этой акции было устрашение СССР.
Советский Союз не мог не считаться с угрозой единоличного владения американцами оружия столь разрушительной силы и принял усилия для соблюдения баланса и стратегического паритета.
20 августа 1945 года постановлением Государственного комитета обороны СССР был создан специальный сверхсекретный комитет при ГКО для руководства всеми работами по использованию атомной энергии урана, включая производство атомной бомбы.
Руководить работой комитета был назначен народный комиссар внутренних дел СССР и заместитель председателя ГКО СССР Лаврентий Берия. Кроме того, в комиссию вошли Георгий Маленков, Николай Вознесенский, Борис Ванников, Авраамий Завенягин, а также ученые-физики Петр Капица и Игорь Курчатов.
Под руководством Ванникова был создан и Технический совет, в состав которого вошли крупные ученые И.Вознесенский, А.Иоффе, П.Капица, И.Курчатов, Ю.Харитон.
Тогда же было создано Первое Главное управление при СНК СССР для обеспечения согласованности всех работ. Советские ученые, чтобы ускорить научные работы над созданием атомной бомбы, были заинтересованы в регулярном ознакомлении с ходом этих работ в США.
Советское руководство стремилось любой ценой ускорить испытание первой атомной бомбы и ученые пошли по пути копирования американского ядерного устройства. К 1946 году Ю.Харитоном было подготовлено тактико-техническое задание на первую советскую атомную бомбу. В 1946 году был создан первый в стране научно-исследовательский центр по разработке и созданию атомного оружия.
Летом 1948 года под Челябинском завершилось сооружение первого промышленного атомного реактора. Через несколько месяцев заработал завод по выделению плутония из урана. Пуск этих предприятий позволил приступить к производству и испытанию ядерной бомбы.
А уже 29 августа 1949 года на полигоне в Семипалатинске прошло испытание первой ядерной бомбы, изобретенной коллективом ученых, возглавляемых И.Курчатовым и Ю.Харитоном.
См. фотоальбом
См. наши выпуски «ШН»:
Секретный атомный комитет
https://www.school135.ru/expositions/yunarmiya/sekretnyj-atomnyj-komitet-2023?highlight
СОШ№135: мемориал ветеранам и участникам подразделений особого риска
https://www.school135.ru/expositions/yunarmiya/soshno135-memorial-veteranam-i-uchastnikam-podrazdelenij-osobogo-riska?highlight
День специалиста по ядерному обеспечению России
https://www.school135.ru/expositions/yunarmiya/den-spetsialista-po-yadernomu-obespecheniyu-rossii-2022?highlight
СОШ№135: День работника атомной промышленности
https://www.school135.ru/expositions/yunarmiya/soshno135-den-rabotnika-atomnoj-promyshlennosti?highlight
PS
К юбилею Спецкомитета: «В атомном проекте СССР не было ни одного предателя»
20 августа отмечается 80-летие создания Спецкомитета СССР при ГКО по атомному оружию. Советский атомный проект, осуществленный всего за четыре года в разорённой войной стране, сейчас как-то недооценен по сравнению с космическим, а ведь он был гораздо сложнее. «Создание атомного оружия в 1949 году стало еще одной нашей Победой, но уже в невидимой войне», – отмечает в интервью журналу «Историк»(внешняя ссылка) профессор НИЯУ МИФИ, д.ф.-м.н., заведующий кафедрой прикладной математики, лауреат Государственной премии СССР Николай Кудряшов.
Напомним предысторию: первая атомная бомба была взорвана США в пустыне Аламогордо штата Нью-Мексико 16 июля 1945 года, и через несколько дней, 24 июля, на Потсдамской конференции Трумэн сообщил об этом Сталину. Известно, что Сталин никак не отреагировал на эту новость, что неверно было расценено американцами и англичанами – они решили, что глава Советского Союза даже не понял о чем речь. На самом деле Сталин всё прекрасно понял: работы в этом направлении в СССР велись уже несколько лет, и разведка наша также работала. После того разговора с Трумэном Сталин сказал Молотову, что надо обсудить с Курчатовым, как ускорить эти работы.
- Как ядерные исследования в СССР до войны соотносились с мировыми? Насколько мы были в тренде?
- В мире интенсивные работы по ядерной физике начались после 1932 года, когда Джеймсом Чедвиком был открыт нейтрон, хотя идея существования этой частицы была высказана уже в 1920 году Эрнстом Резерфордом. В начале 1930-х гг. в Советском Союзе также велись работы в этом направлении, в частности в Ленинградском физтехе первым человеком, проявившем инициативу по этой тематике, был Игорь Курчатов, а в Харьковском физтехе этим заинтересовался Александр Лейпунский. Экспериментальное оборудование, конечно, тогда в СССР было далеко несовершенно, поэтому существенных прорывов у нас не имелось, если не считать открытия в 1940 году Георгием Флёровым и Константином Петржаком самопроизвольного деления урана, сделанного под руководством Курчатова.
«Папа Иоффе» (так в СССР называли отца и организатора советской физики Абрама Федоровича Иоффе) поддерживал эту тематику исследований, была у нас и комиссия по урану при Академии наук, но денег правительство выделяло немного: это была всё-таки глубоко фундаментальная физика, а стране в то время требовались прикладные результаты. Надо сказать, что и в мире к ядерной физике тогда было довольно прохладное отношение: еще в 1937 году Резерфорд говорил, что от нее «вряд ли можно ожидать какого-то практического применения». Даже уже после открытия Ганом и Штрассманом деления урана в 1938 году Петр Капица, наш великий физик, считал, что «ядерная физика, по-видимому, в ближайшее время, не будет иметь практического приложения». Но так думали не все ученые. К 1939 году, например, американский физик Лео Сциллард уже был уверен, что создание атомной бомбы возможно – он вместе с Эдвардом Теллером уговорил Эйнштейна подписать письмо Рузвельту с просьбой о поддержке работ по атомной проблеме.
Немецкий химик Ида Ноддак предположила 1934 году, что уран может делиться на две части, что было подтверждено экспериментами Энрико Ферми и Ирен Жолио-Кюри еще до Гана и Штрассмана – эти исследования были опубликованы и известны советским ученым, до 1941 года работы по этой теме публиковались в мире открыто. В 1939 году вышло три работы сотрудников Института химической физики в Москве Якова Зельдовича и Юлия Харитона, в которых объяснялась возможность цепной реакции, правда, это были теоретические работы, экспериментальных данных по сечению рассеяния при взаимодействии нейтронов у нас тогда не было. А перед войной три сотрудника Харьковского физтеха Фридрих Ланге, Владимир Шпинель и Виктор Маслов предложили схему обогащения урана и даже схему атомной бомбы, правда, это были лишь наброски, далекие от реального изделия. Поэтому я бы не сказал, что в СССР велись интенсивные работы. Но и в мире в течение некоторого времени не было ясности – какой должна быть критическая масса бомбы? Люди, далекие от физики, часто думают, что от открытия деления урана до создания атомной бомбы лежал прямой и ясный путь, но это совсем не так, там было много трудностей – и теоретических, и экспериментальных, нужно было провести множество исследований… Ведь главная проблема в создании атомного оружия – не формула, а производственно-технологические условия, которые могло дать только государство, создав абсолютно новую отрасль с новой промышленностью.
- Когда в СССР возникло понимание, что нужно создавать такую отрасль?
- Во время войны – у Курчатова и у Берии. Зампред Совнаркома Молотов был назначен в 1942 году курировать от правительства атомный проект, его замом стал нарком химической промышленности Первухин, но работа там шла медленно… Хронология была следующей. В марте 1942 года Берия, основываясь на данных разведки, написал обстоятельное письмо Сталину о том, что за рубежом интенсивно ведутся работы по созданию атомного оружия, и что надо начинать это делать и у нас. В ноябре 1942 года было принято решение о начале работ по созданию атомного оружия в СССР. Руководителем назначили Зампреда Совнаркома Молотова, была создана первичная комиссия, в нее вошли Первухин, Берия и Курчатов – как научный руководитель проекта. 12 апреля в ведении Академии наук была создана Лаборатория №2 (будущий Курчатовский институт), руководителем которой был назначен Игорь Васильевич Курчатов. Особых возможностей у лаборатории не было – шла война. В ноябре 1944 года там числилось лишь 25 научных сотрудников, всё было пока на стадии исследований. Курчатов изучал материалы, добытые нашими разведчиками, и его впечатлил масштаб работ за рубежом – в Манхэттенском проекте принимало участие в общей сложности более 100 тысяч человек!
Конечно, у Правительства Советского Союза присутствовали некие сомнения, причем до самого конца – до первого взрыва в Аламогордо. Хотя в 1940 году уже была рассчитана критическая масса атомной бомбы – чего достаточно, чтобы началась реакция, и в каком объеме это может происходить. Еще одна проблема, которую предстояло решить: соединение делящегося материала в критическую массу должно было быть очень быстрым, в сотые доли секунды, иначе КПД взрыва будет минимальным. А это всё – новые технологии, их надо было еще разработать, создать и проверить экспериментально.
- Когда Красная Армия вошла в Германию и наши «специально обученные люди», параллельно с американской миссией «Алсос», начали искать там производства, связанные с атомной проблемой – что мы уже имели к весне 1945 года?
- Работы до конца 1944 года велись у нас не в нужном темпе. Курчатов, понимавший масштаб и скорость работ за рубежом по данным разведки (многие физики в США были коммунистами или сочувствующими и помогали нам добровольно и безвозмездно), в октябре 1944 года написал Сталину и Берии письма о неудовлетворительном состоянии работ по атомному оружию, в котором практически просил Берию возглавить этот проект: «Этому вопросу надо придать особенное внимание, которое достойно нашего великого государства, прошу вашего активного участия» (цитирую близко к тексту). Неизвестно, когда Сталин разговаривал с Берией после письма Курчатова, предположительно в октябре или ноябре, потому что по документам атомного проекта видно, что именно в те месяцы 1944 года Берия уже стал активно интересоваться работами по атомному оружию. А 3 декабря вышло официальное постановление о назначении Берии руководителем атомного проекта. И буквально сразу работы по нему приняли энергичный и продуманный характер – об этом вспоминали многие физики. Разведка же была в ведомстве Берии, и именно благодаря этому мы стали тоже искать объекты ядерной промышленности в Германии. Но досталось нам немного, сотрудники «Алсос» вывезли в США более 1000 тонн урана, а мы – только чуть больше 100 тонн. Это была проблема – в СССР не велась промышленная добыча урана. И ведь нужен был еще чистый графит – его тоже не было у нас…
Ряд немецких физиков изъявил желание работать в СССР. Манфред фон Арденне, например, не захотел работать с американцами и выбрал Советский Союз, привез сюда оборудование своей лаборатории. К нам были приглашены Нобелевский лауреат Густав Людвиг Герц, Макс Штеенбек, Николаус Риль, Хайнц Позе. Думаю, что их роль недостаточно оценена в советском атомном проекте, нельзя сказать, что их участие было решающим и определяющим, но они, безусловно, помогли. Работали они у нас примерно до 1954 года, несколько человек из них остались, не вернулись на родину.
- Вернемся к концу войны – к бомбардировкам Хиросимы и Нагасаки 6 и 9 августа. Нам нужен был паритет с США, надо было срочно создавать свою бомбу.
- Да, ситуация складывалась тревожная. 17 или 18 августа (по воспоминаниям Ванникова) Сталин вызвал Ванникова, Берию и Завенягина и имел с ними длинный разговор – как срочно организовать работы по созданию атомного оружия в Советском Союзе? 20 августа 1945 года был создан Специальный комитет при ГКО (затем при СНК) СССР, его Председателем Сталин назначил Лаврентия Павловича Берию.
- А Борис Львович Ванников был назначен начальником Первого главного управления (ПГУ) Спецкомитета. Что закономерно, до этого он был наркомом вооружения, а теперь ему предстояло создать главное оружие – атомную бомбу. Расскажите, пожалуйста, о его успехах на посту наркома во время войны.
- Еще будучи директором Тульского оружейного завода в 1933-36 гг., Ванников себя очень хорошо зарекомендовал. Позже, на должности заместителя наркома оборонной промышленности, он отличался самостоятельностью, отстаивал интересы отрасли, не разрешал арестовывать людей в своих подведомственных предприятиях и заводах без его ведома – так он, к примеру, отстоял создателя минометов Бориса Шавырина, которого обвинили во вредительстве. За эту самостоятельность Ванникова, видимо, и арестовали за две недели до войны. Ошибочно иногда думают, что его арестовало НКВД, нет, это сделало ведомство Меркулова, то есть НГКБ, а Берия наоборот ходатайствовал о его освобождении (об этом пишут и Хрущев, и Микоян в своих воспоминаниях). По требованию Сталина Ванников, сидя во внутренней тюрьме на Лубянке, написал свои соображения по организации эвакуации артиллерийских заводов и производства боеприпасов на новых местах, его тут же освободили и назначили заместителем наркома вооружения, а в феврале 1942 года – наркомом боеприпасов, этот наркомат был создан впервые. Благодаря ему мы уже летом 1942 года (через полгода после назначения!) практически сравнялись по производству вооружений с Германией, и даже удешевили его, улучшив при этом качество.
Надо сказать и о личности Ванникова – она была весьма нестандартной, даже Берия в каком-то плане более типичен, чем Ванников. Берия свой образ «грозы» поддерживал, его и уважали, и боялись, даже тогда, когда не следовало. Ванников – наоборот, много шутил, производил впечатление легкого в общении человека, но иногда мог быть и жестоким, и страшным, мог действовать очень решительно, например, он сам писал, что отдал под суд семь директоров оружейных заводов за невыполнение задания. Известен, например, такой случай, уже в «атомную эпоху» его жизни – во время строительства реактора на заводе «Маяк» в Челябинске один сотрудник упустил трос в реакторе. Ванников отобрал у него пропуск и сказал: «Не достанешь – не уйдешь отсюда». Он достал, как – я не знаю. Ванников мог давать поручение и спрашивать: «А у вас дети есть? Если задание не выполните, вы их не увидите». Такое было время – война кончилась, но началась новая, в которой мы тоже не имели право проиграть. Ванников говорил своим подчиненным: «Вы можете жаловаться на меня Берии или Сталину – они с меня спрашивают. Мне некому жаловаться».
Все проблемы Борис Львович решал оперативно. Вот еще пример. На заводе «Б» на «Маяке», где шла обработка урановых блоков и извлечение их них плутония, требовалось очень большое число всяких емкостей. У Ванникова (он ведь был не просто управленец, а талантливый инженер, закончивший Бауманку) была отличная интуиция – он решил проверить, насколько эти емкости непроницаемы, не потечет ли радиоактивная жидкость? Ванников настоял, несмотря на протесты производителей этих емкостей, на проверке. И оказался, увы, совершенно, прав, их пришлось исправлять – хорошо, что это выяснилось до их использования в деле. И это только один момент сомнений, а сколько там их было и сколько всего надо было проверять!
Оперативность его была всегда продуманной, Ванников и мыслил стратегически, и действовал стремительно. Смотрите: 20 августа 1945 года был создан Спецкомитет, 24 августа – его первое заседание, 14 сентября (на 4-м заседании) обсуждалось создание инженерно-физического факультета в Московском механическом институте боеприпасов (современный НИЯУ МИФИ), 20 сентября было подписано постановление Сталина о его создании – нужны были новые кадры инженеров-физиков. Ванников вообще был мотором советского атомного проекта, непосредственным создателем атомной промышленности. Работоспособности он был необыкновенной. В 1948 году Ванников перенес первый инсульт, но оправился и работал с прежней эффективностью. Волевой был человек.
- Тем не менее, Борис Львович Ванников – личность недооцененная и даже мало известная в народе. Почему?
- Как писал Микоян, да и другие тоже, причины недооценки Ванникова в том, что он еще с юности был знаком с Берией, и тот всю жизнь к Борису Львовичу относился очень уважительно. После ареста Берии тень упала и на Ванникова, были и доносы на него, хорошо, что его не арестовали, ведь в той или иной степени пострадали примерно 2,5 тысячи человек высшего офицерского состава. И Ванников тоже.
- Но это всё будет потом, а в 1945 году – как изменилась система работы по атомному проекту с созданием Спецкомитета? Какие у него были полномочия? Чем его структура отличалась от Манхэттенского проекта?
- Спецкомитету были даны чрезвычайные полномочия, он имел право привлекать любые материальные и человеческие ресурсы, перепрофилировать любые предприятия, заводы, лаборатории и институты. Это был мини Совет министров, в котором были представлены все отрасли, такое государство в государстве, с неограниченными правами и безлимитными тратами, оплачиваемыми по факту.
В сравнении с Манхэтеннским проектом – в США государство заключало контракты с частными компаниями. Дают такой компании заказ на изготовление прибора, она в срок не справилась – контракт передадут другой компании, а этой – ничего не будет, просто денег не заплатят. У нас всё было более жестко.
- Были ли среди наших физиков отказавшиеся работать в атомном проекте, скептики?
- Скептиком был Петр Капица. Он не отказался делать бомбу прямо, он вел себя хитрее – он говорил, что не сможет работать с Берией и ему подобными.
- Курчатов мог, а Капица нет?
- Да, к тому же у Капицы была некоторая ревность к Курчатову, тогда молодому ученому, и не только Капица ревновал его, Курчатова ведь даже не избрали академиком с первого раза. Кроме того, Капица, видимо, считал, что американцы никогда не применят атомную бомбу против СССР, все-таки он 12 лет прожил в Европе. Это во-первых, а во-вторых – он был убежден, что Советский Союз не сможет сделать бомбу быстро, у него был собственный постепенный план таких работ, рассчитанный лет на пятнадцать: подготовка приборной базы, обучение специалистов и т.д. Ведь в СССР тогда было всего несколько сотен физиков! Это совершенно другой масштаб. Капицу, кстати, по его просьбе (он написал несколько писем Сталину) вывели из состава Спецкомитета, а позже и вовсе отстранили от руководства Института физических проблем АН, и назначили Анатолия Александрова. Этот институт тоже в какой-то степени перепрофилировали под задачи атомного проекта (против чего категорически выступал Капица), подключили и Ландау к работам, и Александрова, назначив его «главным» по проверке одного из методов обогащения урана.
- Какие советские ученые в итоге стали «первозванными»?
- Те, кто уже занимался ядерной проблемой раньше: Хлопин, Курчатов, Флёров, Петржак, Зельдович, Харитон, Щёлкин. Алиханову выделили Лабораторию № 3 в Институте теоретической физики, он должен был создавать реактор на тяжелой воде, и создал его: исследовательский – в 1949 году, а промышленный – в 1951 году. Химик Николай Семёнов очень хотел работать в проекте, но, так как он дружил с Капицей, доверия ему не было, сразу его не привлекли, несмотря на его письма с просьбами в высшие инстанции. Некоторых сотрудников его Института химической физики все-таки взяли в проект, создав там спецсектор (который потом вырос в целый Институт динамики геосфер). Андроника Петросьяна Ванников пригласил для решения проблемы обогащения урана.
- В чем ее суть?
- Есть два материала, которые используются для атомного оружия: плутоний-239 и уран-235. Плутоний-239 в природе практически отсутствует, его получают сложной цепочкой действий, нарабатывая в урановых блоках в реакторе. А урана-235 в природном уране содержится всего 0,7%, основной состав природного урана – уран-238. Да и сам природный уран надо еще из урановой руды добыть… Методов обогащения урана было известно в то время несколько, но все они были недостаточно эффективны, потому что близкие по изотопному составу атомы очень трудно разделить. Это была одна из технологических проблем. Поэтому в первой нашей бомбе, по решению Курчатова, в качестве делящегося материала был использован плутоний-239. Для этого и строили атомный реактор на «Маяке», который мог наработать плутоний-239. А бомба на обогащенном уране была взорвана только в 1951 году.
Первый реактор в Курчатовском институте (в Лаборатории №2) был создан на вывезенном из Германии уране (потом уже стали добывать и у нас уран). Из урана нарабатывали плутоний. На каждую тонну облученного урана требовалось израсходовать 11,5 тонн азотной кислоты, 11 тонн ацетата натрия, 56 тонн чистой воды, 200 тонн пара и 2000 тонн воды для охлаждения – всё это для того, чтобы получить 100 г плутония. Для всех этих процессов надо было построить заводы. Вот что было главным, а не «чертежи бомбы».
- Но всё-таки – какую роль сыграли данные разведки?
- Мнение, что наши только повторили американский вариант атомный бомбы столь же неверно, сколь и распространено. Основная проблема создания атомного оружия – это не идея, а технология. Данные разведки показали нам схему пути, по которому прошли американцы в Манхэттенском проекте. Это, безусловно, важно, но даже просто повторить чужую работу, что хорошо известно физикам и математикам, это значит – по существу всю ее сделать заново, со всеми ошибками и заблуждениями. Вот, скажем, для реактора надо было изготовить множество приборов – их не было! Надо было еще придумать, как их сделать! Для реактора нужен был графит необычайной чистоты – как его получить? Неизвестно. Надо было создать целое промышленное предприятие, которое могло его произвести – над этим долго мучились, кстати.
Тот же обогащенный уран – американцы, кстати, из всех известных методов обогащения использовали не самый удачный, но самый легкий. Они выбрали газодифузионный метод – его предложили еще в Германии, потом пытались осуществить в Англии, и потом уже в США. Наши позже тоже использовали газодифузионный метод, и смогли создать очень хорошую промышленность – газовые центрифуги, которые оказались эффективнее американских, и до сих пор США не имеют таких машин.
Наш реактор был вертикальный (стержни располагались вертикально), а в США он был горизонтальный. И в том, и в другом вариантах были плюсы, и минусы. Мы, например, столкнулись с так называемой проблемой «козлов» – спекание графита и урана, доставать их оттуда было проблемой, а по горизонтали было бы легче… Но в любом случае, данные разведки сэкономили нам примерно два года времени. Мы делали бомбу, начиная с 1945 года, в нищей и разоренной войной стране, и создали ее за 4 года, в 1949 (могли, наверно, сделать и в 1948 году, но помешали несколько неудач).
– Для США наша бомба стала абсолютным сюрпризом?
- По американским прогнозам наша страна вообще могла создать атомную бомбу не ранее 1954 года, поэтому и атомная бомбардировка центров СССР намечалась США на этот год. В 1948 году вышло две статьи в журнале «Look» о том, когда примерно Советский Союз может создать атомное оружие. Первая статья была о состоянии нашей промышленности, ее автор был разведчиком, работал в посольстве США в Москве. А вторую статью написал инженер – американец, который принимал участие в строительстве заводов в Окридже (обогащение урана) и Хэмфорде (реакторы). Выводы там были такие – Россия готова к войне, но не атомной, потому что промышленность СССР не в состоянии создать атомное оружие, мол, только США со своей мощью и интеллектуальным багажом может это себе позволить. А мы взорвали атомную бомбу всего через год после этих публикаций, в 1949 году. И для них это стало ошеломляющей новостью.
- В чем заключались основные производственные трудности при создании атомной бомбы в СССР?
- Если коротко. Кадровый голод был тогда огромный – не хватало инженеров, физиков. Это была большая проблема, но здесь возможности русских ученых были использованы по максимуму. В наработке плутония не ясен был технологический процесс, как и с обогащением урана, хотя методы были известны, но плутония нужно было много, основная трудность была связана с тем, что нужны были не миллиграммы делящегося материала, а много килограммов, что могло быть достигнуто только при создании новой промышленности. Не было соответствующей приборной базы. Много неясностей было в научном плане. И всё это в условиях жуткого дефицита времени.
- Масштабы решаемых тогда задач сравнимы, скажем, с индустриализацией до войны, или с космическим проектом СССР, или даже с самой Великой Отечественной?
- С космическим проектом – в какой-то степени, но там было уже легче, не было такой спешки. У нас сейчас распиарен именно космический проект, а атомный как-то остается в тени, что неправильно – он намного сложнее. Да и сам космический проект практически стал продолжением атомного, он возник из необходимости создания носителя для атомного оружия... Атомщикам было гораздо тяжелее, ведь в 1945 году треть (или даже 40%) промышленного потенциала страны было разрушено, сколько людей убито! Проект требовал несколько сот тысяч участников и фантастической секретности. Для создателей атомной бомбы война не кончилась в 1945 году. Я считаю, что создание атомного оружия – это была еще одна наша Победа, но уже в невидимой войне.
- Фактически мы обязаны Ванникову двумя бомбами – ядерной и водородной. А кому мы обязаны идеей использовать атом в мирных целях? В чьем ведении была ее реализация?
- В его же. Что атомный реактор может быть пригоден не только для наработки плутония, но и для создания энергии, используемой в мирных целях – было ясно с самого начала советского атомного проекта. Начались же работы только в 1950 году, когда вышло Постановление правительства по атомной энергетике. Строительство первой в мире АЭС в Обнинске курировали Ванников и Курчатов. Тогда же задумались и о термояде.
Вот, кстати, малоизвестный факт – когда идея управляемого термоядерного синтеза появилась в начале 1950-х годов, несколько писем министру высшего образования Кафтанову и в ЦК ВКП (б) Сталину написал сержант, служивший радистом на острове Сахалин, Олег Лаврентьев. Из семьи псковских крестьян, окончил 7 классов, очень интересовался физикой (вот качество советского школьного образования!), прошел войну. Лаврентьев предложил две вещи: для создания термоядерного оружия использовать литий-6 (он не знал, что Гинзбург это уже предложил раньше), и применение электростатических ловушек для удержания плазмы. Эти письма попали к Берии, он послал к Лаврентьеву полковника. Под его охраной Лаврентьев написал все свои соображения подробно, привезли эту тетрадь в Москву, отдали на рецензию Сахарову – тот посчитал идеи сержанта по мирному использованию термоядерной энергии интересными. Лаврентьева вывезли в Москву, с ним встречался Берия, ему дали репетитора для поступления на физфак МГУ, парень поступил, закончил его, но после ареста Берии, когда его покровительство закончилось, Лаврентьев отправился не в Курчатовский институт, а в Харьковский физтех. Стал доктором наук, дожил до 2011 года. А тогда, после его работ, Сахаров и Тамм и написали статью в «Успехи физических наук», но только они предложили не электрическое удержание плазмы, а магнитное. Лаврентьев – тоже пример недооцененной фигуры.
- Сам собой напрашивается вопрос: а переоцененные фигуры в нашем атомном проекте были?
- В создании термоядерного оружия в какой-то степени переоценена фигура Сахарова, так считают многие физики, да и на роль «отца» водородной бомбы он тоже вряд ли может претендовать, это был коллективный процесс. Над термоядерной бомбой работали выдающиеся люди – Тамм, Зельдович, Харитон, Гинзбург, Давиденко. Сахаров был прекрасный физик, но его позже перехвалили. Есть тут и тонкости национальной политики: не секрет, что в советском атомном проекте среди ведущих научных сотрудников евреев было больше, чем русских, и Сахарова, поддерживали еще и потому, что он по анкетным данным был русским. Это не подтвержденный факт, но я неоднократно слышал такое мнение от физиков.
- Что вас больше всего удивляет в истории советского атомного проекта?
- Среди участников Манхэтеннского проекта десятки, а может и сотни людей работали на нас – в той или иной степени, достоверно это можно утверждать хотя бы по состоявшимся судам (но сколько так и не было выявлено!). Одно время в этом подозревали даже Оппенгеймера. У нас же не было ни одного предательства! Кстати, когда позже, уже после смерти Сталина, Берию обвиняли в шпионаже, для атомщиков это звучало абсурдно, они-то знали, как всё было организовано, и какая невероятная секретность была. Среди всех участников атомного проекта посадили только два или три человека – за потерю секретных материалов, за болтовню, несоблюдение правил безопасности – да и то на два-три года, были строгие выговора и т.д. Но там не было проколов, утечек секретных данных. И это показательно, и поучительно.
Как шутили атомщики
Из книги Н.А. Кудряшова «Спецкомитет Лаврентия Берии. Борис Ванников» (готовится к печати).
Кирилл Щёлкин, первый научный руководитель и главный конструктор ядерного центра Челябинск-70, был, также как Ванников и Курчатов, трижды награжден Звездой Героя Социалистического Труда, но он не любил носить свои многочисленные награды. В 1959 году они все трое были делегатами XXI съезда КПСС. В первый день съезда Курчатов и Ванников пришли при полном параде, а Щёлкин – без единой награды. Они стали стыдить своего товарища: «Тебя наградили, выбрали для такого торжественного события, а ты пришел без наград, всеми пренебрег. Мы от тебя такого не ожидали, не уважаешь съезд партии…». Критика возымела действие, на второй день Щёлкин надел три свои Звезды Героя Социалистического Труда, а Курчатов и Ванников, сговорившись, пришли без наград и снова стали ему пенять: «Тебя выбрали на съезд работать, а ты пришел с тремя звездами, хвастаешься наградами, мы и не думали, что ты такой нескромный…»
Из книги Н.А. Кудряшова «Атомный министр: Ефим Славский»:
Курчатов, Ванников, Славский и другие высокие руководители атомного проекта обедали на «Маяке» в «генеральской» столовой. Ванников, единственный из них, носил галоши. Однажды он, как обычно, снял их в раздевалке и пошел в столовую. А Курчатов как бы замешкался, отстал от него, и говорит гардеробщику: «Возьми топор и обухом прибей галоши гвоздями к полу». Тот в ужасе: «Да вы что, меня посадят за это! Нет, уж лучше вы сами». Курчатов прибил сам. После обеда пришел Ванников, влез в галоши и не смог сдвинуться с места. Поняв в чем дело, Борис Львович сказал Курчатову: «Эх, Борода, ты как ребенок, всё бы тебе прыгать – как козлёнку!» Курчатов удивился: «Откуда вы знаете, что это я, может, это не я сделал?» А Ванников: «Да кто ж посмел бы такое сделать, кроме тебя!»
Ко дню рождения вуза: в МИФИ открыли памятник его основателю – Борису Ванникову
В канун дня рождения МИФИ, в ядерном университете торжественно открыли памятник Борису Львовичу Ванникову – организатору атомной отрасли СССР и инициатору создания в 1942 году нашего вуза, тогда называвшегося Московским механическим институтом боеприпасов.
Заведующий кафедрой прикладной математики, профессор НИЯУ МИФИ Николай Кудряшов особо подчеркнул, что Ванников обладал не только выдающимися организаторскими талантами, но и стратегическим мышлением: «С февраля 1942 года он стал наркомом боеприпасов, а в ноябре 1942 года здания Полиграфического института на ул. Кирова (неподалеку был и сам наркомат боеприпасов) были переданы наркомату, и в них по инициативе Бориса Львовича 23 ноября был создан Московский механический институт боеприпасов, с которого началась история нашего вуза. Создан в самое трудное время – в разгар Сталинградской битвы, когда, казалось, должно было быть не до новых институтов. Но Борис Львович понимал, что для победы в войне нужна новая военная техника, новые специалисты. И после войны, когда Ванников стал руководить атомной отраслью, он думал уже о новых кадрах для нее: 20 сентября 1945 года в ММИБ был создан инженерно-физический факультет – прообраз нашего университета, и здесь стали готовить специалистов по ядерной науке».
На открытии памятника выступил и выпускник МИФИ 1955 года, первый заместитель научного руководителя ВНИИА имени Н.Л. Духова Юрий Бармаков: «После окончания МИФИ я работал на предприятии, которое непосредственно относилось к Первому главному управлению – и прекрасно помню отношение к Борису Львовичу среди наших. Помню рассказы Юлия Борисовича Харитона о том, как Ванников руководил созданием всей атомной промышленности, и, самое главное, решением атомной проблемы, потому что это была еще более сложная задача, чем создание промышленности. Он смог собрать цвет науки – лучших ученых страны».
Еще один выпускник МИФИ, а ныне заместитель директора по фундаментальным исследованиям НИЦ «Курчатовский институт», член-корреспондент РАН Виктор Егорычев отметил, что слава МИФИ не погасла по сей день потому, «что мы идем тропой, которую протоптали для нас отцы-основоположники»: «Мы стоим на плечах этих гигантов и поэтому можем смотреть дальше, чем все остальные. И эта тропа открытий – не просто дорога, а автомагистраль, автобан, уходящий за горизонт человеческой мысли. Я вам искренне желаю новых открытий, и будьте достойны отцов-основателей!»
Заместитель генерального директора АО «Артпласт» по специальным проектам Юлия Янькова от лица руководства компании выразила благодарность вузу и скульптору Александру Миронову за новый памятник, ставший частью масштабного проекта: «Мы не устанем повторять, что для компании «Артпласт», где почти все акционеры являются выпускниками МИФИ, проект очень важен, он стал для нас даже личной историей. Популяризация достижений наших ученых дает возможность студентам каждый раз, приходя в родной вуз, видеть героев, которыми нужно гордиться, которым нужно подражать, стремиться быть похожими на них».
Член Российского Союза художников, скульптор и авторов всех памятников нобелевским лауреатам и основателям атомной отрасли в МИФИ Александр Миронов отметил: «Все ученые на этой замечательной аллее – это, в общем-то, символы своего времени, своей эпохи. Но у меня такое ощущение, что на ближайшую тысячу лет они такими и останутся. Меня не раз спрашивали, почему памятник Ванникову не был поставлен первым. Я думаю, что в сегодняшнее время жесткой турбулентности в мире и на границах нашей Родины, по-моему, самое время для фигуры Ванникова».
Герой сегодняшнего торжества в НИЯУ МИФИ родился в Баку в 1897 году, в семье рабочего-нефтяника, уже подростком работал на нефтепромыслах, на строительстве дорог, слесарем на заводе. В 1916 году Ванников вступил в партию эсеров, но через год вышел из нее. В 1918 году окончил Политехническое училище в Баку, затем год служил в Рабоче-крестьянской Красной армии, в 1919 году вступил в РКП (Б) и год был на подпольной работе в Баку и Тифлисе. С 1920 года – в Москве, в экономической инспекции Наркомата РКИ РСФСР, одновременно учился в МВТУ им. Н.Э. Баумана, которое окончил в 1926 году.
С 1927 года – инженер, начальник цеха, технический директор завода сельскохозяйственного машиностроения в Люберцах, в 1930–1933 гг. начальник отдела автотракторного машиностроения – заместитель начальника Главного управления сельскохозяйственного машиностроения ВСНХ СССР, в 1933 –1936 гг. – директор Тульского оружейного завода, затем директор машиностроительного завода в Перми. В 1936 –1937 гг. – начальник Главного артиллерийско-танкового, в 1937 году – танкового управления наркомата оборонной промышленности СССР. С декабря 1937 года – заместитель народного комиссара оборонной промышленности СССР. В январе 1939 года – июне 1941 года – Народный комиссар вооружения СССР. Затем краткосрочный арест, извинения Сталина, и назначение 14 августа 1941 года заместителем народного комиссара вооружения. 1942 – 1946 годы – нарком боеприпасов СССР, в 1945 – 1953 гг. – начальник Первого главного управления и председатель Научно-технического совета при СНК СССР по вопросам создания и производства атомного оружия, в 1953 – 1958 гг. – первый заместитель министра среднего машиностроения.
Его заслуги в деле вооружения армии во время войны невозможно переоценить. Сотни предприятий были под его управлением, и он сумел организовать их работу так, что уже к концу 1941 года СССР удалось превзойти фашистскую Германию не только по темпам роста, но и по объему производства самолетов, танков, орудий, стрелкового оружия (винтовки, карабины, автоматы). Но мы вполовину отставали от Германии в производстве боеприпасов. Он справился и с этой проблемой – уже к средине 1942 года в снабжении РККА боеприпасами наступил прелом. А к концу 1942 году предприятия наркомата производили продукции в 1,7 раза больше, чем в июле 1941 года. С 1943 года армия уже не испытывала недостатка в боеприпасах. За работу по налаживанию производства вооружения Борису Львовичу Ванникову было присвоено звание Героя Социалистического Труда с вручением ордена Ленина и золотой медали «Серп и молот».
Затем наступила другая эпоха – атомная. Советский Союз разрушил ядерную монополию США и создал свое ядерное оружие к 1949 году. Все участники атомного проекта были отмечены правительственными наградами, а Ванников был отмечен особо: ему, первому в СССР, за большой вклад в организации работ по созданию советской атомной бомбы было присвоено звание Героя Социалистического Труда второй раз. А за создание водородной бомбы в 1954 году он стал трижды Героем Социалистического Труда, и тоже первым в СССР. Б.Л. Ванников – кавалер шести орденов Ленина, орденов Суворова I степени и Кутузова I степени, дважды лауреат Сталинской премии (1951 и 1953 гг.).
Напомним несколько ярких штрихов из его биографии, в которых хорошо виден характер наркома. Предвоенные закупки импортных станков для заводов вооружения задерживались, так как зарубежные фирмы не соглашались на предложенные сжатые сроки. На совещании «в верхах» представители наркомата внешней торговли возмущались дороговизной предстоящих закупок оборудования, мол, один из станков по стоимости даже равен сумме, получаемой за такое количество экспортируемой пшеницы, которая может занять трюм большого парохода. «Пример был яркий, – вспоминает Ванников, – и он привлек внимание». Помолчав, Сталин сказал: «Хлеб – это золото, надо еще раз подумать». Борис Львович возразил: «Если станки не будут своевременно закуплены, то в случае войны золото их не заменит». Комитет Обороны принял сторону Ванникова и дал указание на закупку станков.
Еще пример. Через несколько дней после американской бомбардировки Хиросимы и Нагасаки Сталин вызвал Ванникова: «Я хотел бы с Вами посоветоваться, как нам организовать работу по созданию атомной бомбы». Вопрос стоял – возложить ли всё на НКВД, создав в нем Главное управление или на Специальный комитет под контролем ЦК ВКП(б), наделенный особыми полномочиями? Борис Львович высказал мнение, что «работы по использованию атомной энергии и созданию атомно бомбы настолько трудные, сложные, разносторонние по содержанию и большие по масштабам, что их значение выходит за рамки одного какого-либо ведомства, даже такого, как НКВД». «Работу надо организовать в национальном масштабе», то есть в это дело «должны быть включены все требуемые национальные, а значит, общегосударственные силы и возможности». Тогда же и там же Ванникова назначили заместителем председателя Специального Комитета – Берии. Сталин придавал большое значение не только опыту Ванникова в качестве Наркома боеприпасов, но и по части координации всех работ в области производства боеприпасов, отдельных комплектующих элементов и материалов на предприятиях других наркоматов: «Самая широкая кооперация и самая гибкая координация была осуществлена по боеприпасам, и Ваш опыт может помочь в этом деле». Затем обсуждалась кандидатура председателя Научно-технического совета при Спецкомитете СНК СССР – отвергнув кандидатуры Иоффе, Капицы и Курчатова (по разным соображениям – Иоффе возглавлял Физико-технический институт в Ленинграде, да и «будет ли Иоффе считаться с Капицей?», а сам «Капица не будет считаться с Иоофе?», Курчатов сосредоточен на создании атомной бомбы), Сталин предложил занять эту должность Ванникову.«У него получится хорошо, его будут слушаться и Иоффе, и Капица, а если не будут – у него рука крепкая, к тому же он известен в нашей стране, его знают специалисты промышленности и военные», – сказал председатель ГКО СССР. «Я всё время молчал, так мне до того не были известны ни акад. Иоффе, ни акад. Капица, ни акад. Курчатов, и вообще я был очень далек от академиков-физиков всех направлений», – вспоминал Ванников. И последний, как полагал Ванников, самый убедительный аргумент – «я не ученый» – тоже не помог. Позднее А.П. Завенягин его неоднократно «подкалывал»: «Расскажи, как тебе удавалось скрывать, что ты не ученый?». А тогда Борису Львовичу было не до шуток. В этот же день Ванников был назначен и «наркомом по атомной энергии». При этом он оставался действующим наркомом боеприпасов.
И вправду, «блестящий инженер и прекрасный организатор, Б.Л. Ванников быстро сумел найти общий язык с большим коллективом ученых, возглавляемым И.В. Курчатовым… Его же влияние помогло быстро добиться того, что производственники приучились выполнять жесточайшие технологические требования ученых, которые поначалу казались им бессмысленно завышенными и практически невыполнимыми…», – вспоминал Ю.Б. Харитон. С которым он тоже сумел найти общий язык. Как писал Юлий Борисович, «высочайшая требовательность и настойчивость Бориса Львовича Ванникова в отношении тщательного документального фиксирования малейших деталей технологий и многократной проверки надежности всех процессов и операций иногда доводили то одну, то другую группу специалистов до полного изнеможения, но его неистощимое чувство юмора и исключительная доброжелательность, которую он всегда проявлял, позволяли ему в самый трудный момент опять поднять настроение и помочь довести дело, которое казалось трудным, до конца». Ведение научно-технического журнала, отражавшего все изменения чертежей и технических требований, инициированное Ванниковвым «по старой боеприпасной привычке», поначалу казалось Харитону чудовищной бюрократической затеей – в силу секретности ему приходилось делать это лично и от руки. Но «вскоре стало понятно, что это на самом деле очень нужно», – писал академик.
Сталинский нарком в полном смысле этого слова, строгий и требовательный, как к другим, так и к себе (например, его рабочее место на заводе в Челябинске-40 находилось прямо в центральном зале реактора, он контролировал всё), Ванников мог быть очень резким – но для дела, а не из прихоти. Он любому руководителю говорил всё, что думает, имел мужество и смелость брать «на себя всю полноту ответственности в экстремальных условиях» (как вспоминал о нем А.А. Бриш, главный конструктор ВНИИА). При этом многие отмечают и его человечность, внимание к нуждам людей и даже умение подшутить над коллегами.
Всегда – оптимист, всегда – в эпицентре проблемы и, что кажется невероятным, на пике собранности. Он прожил короткую по нынешним меркам жизнь – всего 64 года. Но какая это была жизнь!
Аллея нобелевских лауреатов в МИФИ: история, традиции, легенды
В 2017 году выпускник МИФИ, генеральный директор компании «Артпласт» Андрей Новиков выступил с инициативой создания памятников, посвященных лауреатам Нобелевской премии по физике и химии, а также выдающимся деятелям науки. В этом же году на творческом конкурсе, организованным «Артпластом» и МИФИ, был найден скульптор. Им стал преподаватель Московского художественного института имени В.И. Сурикова Александр Миронов.
«Я рос в маленьком городке под Ялтой и из физиков знал только школьную учительницу. Но однажды в учебнике прочитал про выдающегося советского ученого Николая Басова. Было написано, что он нобелевский лауреат, который первым в мире сконструировал лазер и что в настоящее время он преподает в МИФИ. Больше я в том возрасте о МИФИ ничего не знал. Но благодаря Басову твердо решил поступать именно в этот университет», – рассказывает Андрей Новиков.
Неудивительно, что первым на Аллее нобелевских лауреатов появился памятник Николаю Басову.
Скульптор изобразил Николая Геннадьевича Басова – советского и российского физика, лауреата Нобелевской премии за создание первого микроволнового генератора на аммиаке – мазера. Ученый сидит на скамье в свободной, естественной позе, опирается на свое изобретение – вакуумную камеру лазерной установки, с помощью которой впервые в мире были произведены эксперименты в области термоядерного синтеза.
Кстати, Александр Миронов не случайно оставил на скамье рядом с Николаем Басовым свободное место – все желающие могут посидеть возле знаменитого физика и набраться ума. Говорят, перед экзаменами такие посиделки очень помогают сосредоточиться.
Вторым на Аллее нобелевских лауреатов был установлен памятник Игорю Евгеньевичу Тамму. Произошло это 7 сентября 2018 года. Тамм – нобелевский лауреат, создатель первой водородной бомбы, автор сотен научных трудов, академик АН СССР, заведующий кафедрой теоретической ядерной физики Московского механического института (НИЯУ МИФИ). Фигура ученого динамична: он идет по постаменту, как по подмосткам сцены, на которой вручают Нобелевскую премию. Физик одет во фрак, в его левой руке нобелевский диплом и медаль.
Кстати, главным увлечением Игоря Тамма был альпинизм. Мастер спорта СССР, он ходил в горы до 70 лет. Перед сложным походом или важными спортивными соревнованиями студенты иногда подходят к Игорю Евгеньевичу за напутствиями и, кажется, он дает дельные советы.
Третий герой Аллеи нобелевских лауреатов Николай Николаевич Семёнов – один из основоположников химической физики, внесший существенный вклад в развитие химической кинетики, единственный советский нобелевский лауреат по химии. Памятник ему был установлен весной – 9 апреля 2019 года. Фигура ученого статична, на плечи накинуто пальто, в руках Семёнов держит черновики с формулами, смотрит задумчиво, сразу ясно – он на пороге больших открытий.
Кстати, мало кто узнает в серьезном ученом, каким Семёнов изобразил скульптор, веселого студента с портрета Бориса Кустодиева. Дело было так: однажды в гости к художнику зашли два молодых человека. Они много смеялись и в шутку предложили мэтру написать их портрет. Художник, в тон студентам, спросил, не собираются ли они стать нобелевскими лауреатами, на что молодые люди сразу ответили утвердительно. Удивительно, но Кустодиев согласился. А оба друга – Петр Капица и Николай Семенов – и в самом деле получили Нобелевские премии. Говорят, у памятника стоит остановиться тем, кому не хватает свежих идей, ведь Николай Семенов не был занудным всезнайкой, а, наоборот, считал, что академические знания не должны сковывать свободу мысли и лишать ученого по-детски удивленного взгляда на мир.
В 2020 году, к 75-летию российской атомной промышленности, на территории МИФИ был установлен памятник создателям советского атомного проекта. Игорь Васильевич Курчатов, Яков Борисович Зельдович и Юлий Борисович Харитон – ученые с мировым именем, внесшие огромный вклад в развитие атомной промышленности. Композиция динамична, кажется, что физики запечатлены в момент важной дискуссии. О чем? Скорее всего, о мирном атоме, который находится в центре композиции.
Кстати, архивы сохранили служебную характеристику Курчатова, в ней есть такие слова: «После начала войны категорически отказался дальше работать в области "чистой науки" и хотел немедленно идти на фронт. Пришлось применить самые резкие меры, чтобы убедить Курчатова остаться в институте; тогда он категорически потребовал такой работы, которая может принести пользу Красной Армии. Эту работу он получил и буквально героически ее провел в условиях боевой обстановки…» Речь идет о комплексе научно-технических работ по «размагничиванию» кораблей Балтийского и Черноморского флотов для защиты от новейших морских мин, оснащенных магнитными взрывателями. С августа по октябрь первого года войны бригада Курчатова «размагнитила» свыше полусотни кораблей и подводных лодок. Работа была не только сложной, но и порою опасной. Приходилось с риском для жизни разбирать вражеские мины и выходить в море под удары немецкой авиации. По воспоминаниям очевидцев, той осенью Курчатов нередко спал прямо в трюмах кораблей, завернувшись в брезент. Вот такой пример мужества и самоотверженности!
Памятник лауреату Нобелевской премии мира, профессору МИФИ, академику Андрею Дмитриевичу Сахарову был открыт в честь его столетнего юбилея в очень солнечный и теплый день 25 мая 2021 года. Ученый был одним из создателей водородной бомбы, занимался исследованиями в области магнитной гидродинамики, физики плазмы, физики элементарных частиц, астрофизики, гравитации, космологии. Идеи Сахарова заложили основу для исследований мирного использования термоядерного синтеза. На памятнике рядом с академиком – голубь, парящий над срезом символичного глобуса. Это напоминание о том, наш мир не только прекрасен, но и очень хрупок.
Кстати, среди научных предвидений Андрея Сахарова был современный интернет. Еще в 1974 году в статье «Мир через полвека» ученый писал, что в перспективе будет создана всемирная информационная система (ВИС), «которая сделает доступным для каждого в любую минуту содержание любой книги, когда-либо и где-либо опубликованной, содержание любой статьи, получение любой справки». ВИС, в отличие от телевизора, «будет предоставлять каждому максимальную свободу в выборе информации и требовать индивидуальной активности». Учимся у Андрея Дмитриевича смелости и не боимся выдвигать самые дерзкие научные идеи!
Памятник первому отечественному лауреату Нобелевской премии по физике, академику Павлу Алексеевичу Черенкову, который обнаружил таинственное свечение заряженных частиц, движущихся быстрее света, был открыт на Аллее нобелевских лауреатов 24 ноября 2021 года. Около 40 лет Павел Алексеевич работал профессором кафедры электрофизических установок МИФИ, вел курс ядерной физики, принимал участие в разработке и развитии технологии ускорителей заряженных частиц. Открытие, которое совершил в 1934 году молодой аспирант Павел Черенков, проложило новые пути для исследований в ядерной физике и медицине, изучения далеких звезд и глубин океана.
Кстати, в нашем университете до сих пор работает немало сотрудников, которым Павел Черенков читал лекции, некоторые даже вспоминают, как он подвозил после лекций студентов до метро «Коломенская» на своем «Запорожце». Павел Алексеевич возглавлял Государственную экзаменационную комиссию, принимавшую защиту дипломных проектов. Многие выпускники кафедры электрофизических установок гордятся тем, что их дипломы подписаны знаменитым физиком. А «эффект Черенкова» в нашем университете можно наблюдать на исследовательском реакторе ИРТ МИФИ и в Научно-образовательном центре НЕВОД. Или на Аллее нобелевских лауреатах – в руках ученый держит символическое изображение своего знаменитого «черенкатора». Прикоснувшись к нему (мысленно), прикоснетесь к истории университета!
Седьмым присоединился к коллегам-ученым с Аллеи нобелевских лауреатов МИФИ Илья Михайлович Франк. Торжественное открытие памятника академику состоялось 5 сентября 2022 года. В 1958 году Франк стал лауреатом Нобелевской премии – за открытие и интерпретацию эффекта Вавилова-Черенкова. Его работа привела к созданию нового метода детектирования и измерения скорости высокоэнергетических ядерных частиц, что имеет огромное значение в современной экспериментальной ядерной физике. Как и большинство выдающихся советских физиков, Илья Франк принимал участие в атомном проекте. Скульптор изобразил, как нобелевский лауреат, поднимаясь по ступеням, остановился, кажется для того, чтобы выслушать кого-то, дать добрый совет.
Кстати, Илья Михайлович был не только выдающимся физиком, но и настоящим любителем природы. Он с удовольствием кормил птиц, которые доверчиво прилетали к окну его рабочего кабинета. На парковой территории ОИЯИ, где работал ученый, обитало много белок, коллеги утверждают, что благодаря Франку у белочек всегда был большой запас семечек и орехов. Илья Михайлович, по воспоминаниям современников, также отличался уважительным и трепетным отношением к своим сотрудникам. Учимся у знаменитого академика доброте и пониманию.
Восьмой памятник на территории МИФИ стал единственным, установленным зимой – 15 декабря 2023 года. И первым, который открыли физику, лауреату Нобелевской премии Виталию Лазаревичу Гинзбургу в России. Высказанная Гинзбургом идея об использовании дейтерида лития в водородной бомбе была применена физиком Андреем Сахаровым при разработке проекта, получившего название «сахаровская слойка». В 34 года Гинзбург совместно с Львом Ландау уже создал теорию сверхпроводимости, позднее получившую название теории Гинзбурга–Ландау. Изображенный скульптором ученый сидит в кресле и смотрит в сторону других нобелевских лауреатов – с Андреем Сахаровым и Ильей Франком он сотрудничал при жизни, теорию Павла Черенкова ему довелось развивать.
Кстати, Виталий Гинзбург защитил докторскую диссертацию в возрасте всего лишь 26 лет! 61 год спустя в нобелевской речи он вспомнит это время и пошутит: «Любовь к низким температурам у меня с холодной зимы 1942-го». Чему точно стоит поучиться у этого выдающегося ученого, так это жизнелюбию, юмору и независимости суждений.
«Образ каждого ученого я продумываю с нуля… И студенты-физики, и обычные горожане должны знать национальных героев в лицо», – считает автор всех памятников на Аллее нобелевских лауреатов МИФИ, скульптор Александр Миронов. И с ним трудно не согласиться.
Бомба для Берии
Тяжелые камни
Когда ученые-физики доложили Сталину, что для ежегодного изготовления ста атомных бомб потребуется 230 тонн металлического урана, "вождь всех народов" принял это предложение. Позднее академик И. Курчатов назовет конкретную дату: "...в ноябре 1948 г. будет собран первый экземпляр атомной бомбы и представлен к опробованию". Однако Советский Союз так и не стал в тот год обладателем ядерного оружия. Утвержденные Сталиным планы были сорваны. Отвечал за эту работу Л.П.Берия.
Запустить в определенный срок ядерный конвейер мешали не только технологические проблемы, но и отсутствие отечественного урана. В 1946 году опытный "атомный котел" почти полностью был загружен в Москве радиоактивным топливом, доставленным из стран Восточной Европы. Чтобы на Урале заработали промышленные реакторы, требовались новые сотни тонн редкого металла. Но даже когда строительство первого из них подходило к завершению, дефицит урана был катастрофическим. Поэтому его поиски велись по всей стране. И денег для этого не жалели.
В конце лета 1948 года "воздушные" геологи в очередной раз проводили аэропоиск урана. Летчики эти полеты называли "облизыванием рельефа". Летать приходилось на минимальной высоте. Только таким рискованным способом можно было получить достоверные данные о радиоактивности пород. Прибор зашкалил над ущельем Мраморным, на самом севере Читинской области, в районе горного хребта Кодар. Для точной привязки к месту сбросили с самолета "вымпел" - многочисленные обрывки газет.
В сентябре начальник партии В. Токин отправил в Мраморное отряд геологов под руководством Ф.Тищенко. Навьюченные лошади не смогли преодолеть каменистые склоны и вскоре погибли от бескормицы. Но отряд все же дошел до ущелья и обнаружил среди обрывков газет глыбы с тридцатипроцентным содержанием урана. Это считалось невероятным даже по мировым меркам. Везде разрабатывались месторождения, в которых уран измерялся сотыми долями процента.
Уже в ноябре рядовой геолог Федор Тищенко был срочно вызван в Москву. В рюкзаке он вез специально отобранные куски тяжеленной руды наивысшей концентрации. Тищенко выложил их на стол в приемной Берии. Предполагалось, что какой-то из этих уникальных образцов может стать своеобразным экспонатом кабинета главы Спецкомитета. Но Берия в отличие от других уже был прекрасно осведомлен о невидимой опасности. Курчатов проинформировал его, что "...опыты, произведенные секретной радиационной лабораторией Академии медицинских наук на животных, даже при пусках котла на относительно небольших мощностях привели во всех случаях к... смерти... из-за изменения состава крови и нарушения явлений обмена в организме".
Все образцы руды были срочно переданы ученым. Решение о начале работ по разработке месторождения последовало незамедлительно. Оно принималось по личному указанию Сталина. Постановление СМ СССР N 172-52 с грифом "Совершенно секретно" было издано 15 января 1949 года. А уже через восемь дней для обеспечения деятельности придуманного Ермаковского свинцового рудоуправления было начато создание лагеря заключенных.
Новый Борлаг сразу исключили из привычной иерархии ГУЛАГа. Он напрямую подчинялся Москве, и все его снабжение шло из столицы. Это был особый секретный лагерь, похожий на призрак. Его местонахождение обозначалось очень коротко - "п/я 81".
Трагический этап
Единственным населенным пунктом в тех краях оказалась деревенька Чара. Ситуация усугублялась полным отсутствием дорог. До ближайшего аэропорта - 650 километров. Около двух тысяч заключенных и подневольных спецпереселенцев завозили из Читы маленькими самолетами. На этой операции были задействованы 62 "Дугласа". Взлетную полосу готовили геологи. По их воспоминаниям, были моменты, когда самолеты начинали кружить в небесной очереди, потому что на земле не успевали конвоировать заключенных и принимать грузы.
Урановую руду, лежавшую на поверхности, отправили сразу, как только сделали к ущелью примитивный зимник. Тридцать шесть километров пути от аэродрома были расчищены взрывами за несколько дней. О невероятной важности этого объекта говорит тот факт, что часть заключенных перебросили сюда со строительства 247 (будущий Челябинск-40) - оттуда, где как раз и сооружался первый комплекс по наработке ядерного топлива.
Через семь месяцев на руднике Мраморный добывали уран уже из пяти штолен, проходка которых велась на высоте 2300 метров. Руду отправляли самолетами. Даже сегодня специалисты горного дела говорят, что это были непревзойденные темпы работ. Но тогда в ведомстве Берии были недовольны...
Как известно, в конце августа 1949 года прошло успешное испытание первой советской атомной бомбы. В печати об этом событии не было тогда никаких сообщений. Но среди награжденных сам Берия, не по рангу, оказался только во втором списке длинного перечня фамилий. Видимо, потому, что к этому времени, по планам Сталина, в хранилищах должно было быть уже пять атомных бомб. А не было ни одной, кроме взорванной.
Сталин был уверен, что США применят против СССР атомное оружие. Поэтому в спешном порядке возводились новые ядерные объекты и требовалось все больше и больше урана. Любой ценой.
Для достройки зимника с Транссиба в Борлаг погнали этапы. С одним из них в конце ноября 1949 года шла вольнонаемная Е. М. Малкова, назначенная бухгалтером базы. С нее взяли подписку о неразглашении гостайны, дали 50 тысяч рублей для выплаты будущей зарплаты и... отправили в неизвестность.
"Четыреста заключенных, как бурлаки, - вспоминает она, - везли на эвенкийских санях брезентовые палатки, лопаты, спальники, продукты... Одеты они были не по сезону. Некоторые без рукавиц... Шли медленно, ноги тонули в снегу, холод был хуже всякого врага... На третью ночь где-то в районе Среднего Калара молодой заключенный, сидевший у костра, закричал, поднял вверх руки и... умер. Пальцы у него были белые... Из-за недоедания заключенные ослабли, и до конца не дошли еще семь человек. Замерзли. Все они остались лежать, прикрытые только снегом. На восьмые сутки из дошедших до брошенного прииска половина была с обморожениями, остальные - с простудными заболеваниями".
По архивным данным, после этого перехода 150 заключенных оказались нетрудоспособными. Документально зарегистрирована смерть только семи человек.
Несмотря на свой особенный статус, жилищно-бытовые условия заключенных в Борлаге были в два раза хуже, чем в целом по ГУЛАГу. Здесь на одного "з/к" приходилось по "0,8-0,9 кв.м жилплощади". В акте проверки от 23.07.1950 г. говорится, что в "лучшей" синельгинской зоне в двадцатиместной палатке содержались 65 человек, на которых приходилось: 40 нар, 39 матрацев, 14 спальных мешков, 18 простыней...
Неудивительно, что более 80 заключенных совершили из Борлага побеги. Однако нет ни одного документального подтверждения, чтобы кто-то таким способом обрел свободу.
Николай Кулаков служил в лагере охранником. О давней службе рассказывал мне охотно, даже с некоторым азартом:
- Ни один беглый от меня не ушел. Да и куда им было уйти?! На сотни километров - безлюдные места. Они уже на четвертый-пятый день с голодухи без сил оставались. Я их, как зверей, выслеживал. Еще дома, на Ангаре, научился у эвенков охотиться без собаки. По запаху, по сломанной веточке...
- Убивали? - набравшись духу, спросил я.
- Убивали... Они же не люди были... Враги народа. Самые отъявленные вредители. Кого живьем брали... Шапку с него собьешь и ведешь в пятидесятиградусный мороз... И жалко мне их никогда не было...
Человек, сказавший "нет"
В музее Каларского района меня предупредили, что у них очень скудная информация о Борлаге и руднике. Местных на работу туда не брали. Никто понятия не имел, чем занимались тогда в Мраморном ущелье. А когда лагерь закрыли, всех увезли. "Вот только, возможно, вас заинтересует эта информация, - поинтересовалась директор музея Л. Аверчук, - хотя прямого отношения к лагерю она не имеет". И достала папку с воспоминаниями геолога А. Г. Теремецкой, записанными несколько лет назад в Москве Б. Гонгальским. Это был рассказ о совместной работе Анны Георгиевны с академиком Смирновым. Но кроме этого, она вспомнила и о другом примечательном эпизоде своей трудовой биографии в засекреченном столичном институте.
"Однажды меня вызвал мой начальник А. Д. Ершов и передал образцы для заключения. Это оказались кристаллы уранинита... С получением образцов я оказалась "в особой папке" и даже машинистке не могла доверить печатать такой материал.
...Через секретную часть я отправила свое рукописное заключение в адрес Берии. Через какое-то время меня опять вызвал Ершов и велел собираться для поездки в "почтовый ящик 81".
Первое же знакомство с геологией в штольне и в естественных обнажениях привело меня к выводу, что месторождения здесь нет. Предварительные же результаты были иными, и началась интенсивная подготовка к эксплуатации: строительство аэродрома, поселка, обогатительной фабрики...
Я ознакомила начальника Малиновского со своими неутешительными результатами, после чего он предложил выступить мне с докладом. Из геологов присутствовали Тимченко, который обнаружил аномалию, и геолог из Ленинграда (фамилию его я не помню). Тимченко обозвал меня вредительницей, но ленинградский коллега поддержал меня... Заключение подписали все трое и направили в адрес Берии".
За давностью лет А. Г. Теремецкая запамятовала и исказила фамилии. На самом деле начальником Борлага был С.Ф.Мальцев, а первооткрывателем - Ф.Ф. Тищенко. Но вывод был сделан однозначный: "...не подтвердилось существование уранового месторождения Мраморное, в лучшем случае это - рудопроявление в скарнах с маломощной жилкой небольшой протяженности". В воспоминаниях А. Г. Теремецкой есть и такая фраза: "Мне не известна судьба моего заключения".
В этих документальных свидетельствах - момент принципиальной важности. Берия на самом раннем этапе знал, что уранового месторождения в Мраморном нет. Но тем не менее масштабные работы там продолжались. Не было остановлено и строительство поселка Синельга, в котором жил руководящий состав лагеря. Здесь, в закрытой зоне, появились дома с электричеством, школа, больница, клуб и даже ресторан. Построили второй аэродром и два зимника общей протяженностью более тысячи километров ...
Вольный невольник
Главный объект Борлага, рудник, был расположен в каменном мешке. С трех сторон - почти отвесные скалы. С четвертой - обрывистый спуск. Вышки с автоматчиками стояли только на выходе из зоны. На горных работах были задействованы не менее пятисот заключенных и около сорока итээровцев.
Для вольнонаемного И. Е. Кудели Мраморное ущелье стало первым местом работы после окончания техникума. Он тоже не знал, куда его отправляют. И потом несколько десятилетий не мог никому рассказать, где был. На руднике начинал работать оператором, потом стал мастером и закончил начальником участка.
- И мы, и заключенные все время жили в огромных палатках. В бревенчатых бараках располагалось только начальство лагпункта и охрана, - начал медленно рассказывать Куделя, выжимая из себя слова, словно пасту из засохшего тюбика. - Морозы там были жестокие, а через дыры в нашей брезентовой крыше просматривались звезды... Получали мы прилично - по две тысячи рублей... Но выходить из Мраморного ущелья запрещалось. Нельзя было подходить к лагерной зоне. Хотя в самой штольне заключенные работали без охраны.
- Вы с ними общались?
- Конечно... В основном там были политические с огромными сроками. Помню молодого парня с московского завода "Серп и молот". Ему дали 25 лет за то, что он где-то не то сказал. Были бывшие фронтовики... Были власовцы. Но в привычном понимании уголовников не было. И с большинством заключенных у нас сложились отличные отношения. Врагами народа мы их не считали. Помню, как во время празднования Нового года два бригадира из зоны ворвались к нам в палатку и лихорадочно стали хватать со стола закуску и водку. Следом за ними прибежала охрана. Мастера встали на защиту беглецов. Но один из охранников дал из ППШа автоматную очередь возле наших ног и сразу нас отрезвил...
- Вы знали, что добывали уран?
- Нет. Причем в выработках не было никакой принудительной вентиляции. Работали в едкой пыли. Почти все делалось вручную. Условия тяжелые. Когда начали не выполнять план, нас заставляли работать сутками. Три-четыре смены подряд. Не выходя из штольни. Но спать же хочется... Так мы, не соображая что делаем, падали на эти кучи руды и спали прямо на них. Нам тогда говорили, что добываем свинец... Все было засекречено. Я, например, так ни разу и не увидел, как отправляли уран из ущелья... Но хорошо помню, что было много пустой породы. Очень много. Вскоре, практически все, что добывали, шло в отвал.
Ширма "особой папки"
В начале 1950 года в Борлаг прилетел замминистра внутренних дел СССР В.В.Чернышев. Это был человек Берии, работавший с ним еще до войны в руководстве НКВД. Затем возглавлял ГУЛАГ. После повышения выполнял спецпоручения и отвечал за геологоразведку урана. Правда, его образование измерялось всего лишь четырьмя классами реального училища, оконченными экстерном.
Генерал-полковник Василий Чернышев поднялся со свитой в штольню. Пнул ногой гранитную кочку и дал команду мастеру Ивану Куделе: "Убрать немедленно!" А на следующий день начальник Борлага подполковник Мальцев уже работал в телогрейке на нижней выработке. Через месяц план по проходке был перевыполнен, и он снова приступил к своим обязанностям. Но урана от этого больше не стало. Неоткуда ему было взяться. Хотя теперь "гонялись" за каждой его "прожилкой". При работе в одном из таких вертикальных отводов задохнулся от скопления газов заключенный.
Из Москвы прислали команду верхолазов. Возглавляла ее одна из лучших альпинисток страны, член ЦК ВЛКСМ Любовь Пахарькова. В ее задачи входило обеспечение доступа "к темным пятнам" на скальной стенке. Надеялись, что это - урановая смолка. Когда они навешивали веревки, в штольнях продолжались взрывы. И альпинисты под камнепадом были обязаны продолжать работы с риском для жизни. В это время "в горе" вкалывали заключенные на "сталинских вахтах". За ежедневное перевыполнение нормы им снижали срок на два дня.
Стал альпинистом и повышенный до начальника участка И. Куделя. Ему дали задание пробить новую штольню почти на отвесной скале. Когда заключенные затащили на лебедке компрессор под самый гребень - дали "отбой". Рудник уже фактически работал вхолостую.
Продолжить эту историю неожиданно помог ранее засекреченный уранщик, лауреат Ленинской премии В. П. Зенченко:
- Когда занимались ураном в Краснокаменске, геолог Кирилл Петрович Лященко рассказал удивительный случай из своей жизни... Он с конца сороковых курировал от главка Чарский район. Крепкий был мужик. Коренастый. Брови лохматые... Так вот его однажды вызвал к себе Берия. И при генералах спросил: "Как вы думаете, может рудник Мраморный быть перспективным?"
Лященко с ходу ответил:
- Как геолог, могу сказать, что предварительной разведки там не было, но то, что увидели в пройденных штольнях, показывает - наши ожидания не оправдываются. Силы необходимо перебрасывать на другие участки.
И тогда ему Берия заявляет: "Хорошо. Сейчас вы пойдете вон в ту комнату, и у вас будет два часа времени. Потом вы подпишете то, что сейчас сказали. Хорошо еще раз подумайте..."
Через два часа, минута в минуту, его вызвали. Берия спросил:
- Подумали?
- Подумал... Закрывать нужно этот рудник.
Берия пододвинул ему лист бумаги с отпечатанным текстом. Лященко взял ручку и подписал. Воцарилась длительная пауза. Лященко не выдержал и спросил: "Я свободен? Могу идти?" Берия оценивающе посмотрел на него и сказал: " Н-е-е-т... Вас сейчас отвезут домой. Но вы никуда не должны выходить. Неделя вам дается на дополнительные раздумья. Хорошо еще раз подумайте".
Через неделю за Лященко приехали. В сопровождении двух человек вновь привели в кабинет Берии. Вдоль стены стояли несколько генералов. Берия встретил его словами:" Вы не передумали? Не отказываетесь от вашей подписи?!" Лященко тихим голосом сказал: "Лаврентий Павлович, я все хорошо обдумал. От подписи не отказываюсь..." Берия молча пошел в глубь кабинета. Открыл сейф. И пока он что-то там искал, все смотрели ему в спину... Из сейфа он достал орден Ленина. И, вручая его Лященко, сказал: " За мужество в геологии! Все. Вот теперь вы... сво-бод-ны".
Борис Хоментовский, главный геолог уранового комбината в Краснокаменске, вспоминает В. Зенченко, потом иногда посмеивался над Лященко: "Ты уж признайся, Кирилл Петрович, что главной наградой для тебя тогда стал не орден, а то, что тебя не посадили..."
Примечательно, что никто не был наказан. Геологов, открывших не существовавшее "месторождение", поощрили огромными премиями по 50 тысяч рублей. А правдивое заключение А. Г. Теремецкой так и осталось без огласки. Хотя это был верный диагноз компетентного специалиста, на основании которого можно было сохранить миллионы рублей и загубленные человеческие жизни. Но Берия знал, что ее молчание на десятилетия обеспечено "особой папкой" - подпиской о неразглашении по высшей форме секретности.
И это был не единичный случай. Только в Сибири еще минимум три урановых рудника оказались с нулевым результатом. Один - в Якутии и два - в Красноярском крае.
В декабре 1949 года на основании постановления Совмина N 5745-2163 сс/оп "в целях немедленной организации промышленной добычи свинца" на Таймыре был создан секретный лагерь. И точно так же масштабные работы начались без элементарных поисковых и геолого-разведочных работ.
На доставке грузов был задействован почти весь ледокольный флот и арктическая авиация. Но никакого уранового месторождения там не было. Через полтора года все работы в тундре прекратили. Штольни взорвали, весь продуктовый запас сравняли с землей. И опять все оказалось под грифом "Особая папка". Ширма сверхсекретности стала для Берии удобной формой сокрытия преступлений и создания образа выдающегося и непогрешимого руководителя.
Стоит напомнить, что еще в конце 1945 года академик П.Л.Капица в письме Сталину просил освободить его от участия в руководящем органе атомного проекта: "...товарищи Берия, Маленков, Вознесенский ведут себя в Особом Комитете как сверхчеловеки. В особенности, тов. Берия... У тов. Берия основная слабость в том, что дирижер должен не только махать палочкой, но и понимать партитуру. С этим у Берии слабо..."
Дальнейшая судьба Капицы известна: его просьбу "удовлетворили" в значительно большей степени, чем он просил. Будущего лауреата Нобелевской премии лишили всех занимаемых должностей и вообще оставили не у дел. Услужливость всегда ценилась властью больше, чем порядочность и профессионализм.
Главная тайна
...Мы карабкаемся вверх. Позади уже полсотни километров. По карте, до бывшего рудника, осталось совсем немного. Но начинается такой подъем, что идти, в прямом смысле, уже нельзя. Можно только взбираться по круче, цепляясь за стволики кустарников. Мои спутники начинают убеждать меня, что мы сбились с пути. И если эта дорога ведет к искомому, то трудно поверить, что когда-то по ней доставляли урановую руду и затаскивали наверх рельсы, вагонетки... Оглядываемся назад - горы под нами.
Уже при заходящем солнце входим в горловину Мраморного ущелья. Упитанные сурки, как часовые, вытягиваются в столбики и начинают пронзительно свистеть. Такое ощущение, что охранники здесь по-прежнему несут свою службу.
Проходим целую шеренгу хорошо сохранившихся бараков. Дальше - ряды колючей проволоки. Причем металл только чуть-чуть тронут коррозией. Особый климат и почти дистиллированная ледниковая вода создают здесь щадящий режим. Брошенная бухта "колючки" - вообще без каких-либо следов ржавчины. С торца одного из домов лежат всевозможные предметы: мясорубка, разводной ключ, бачок для воды, пила... На окраине ущелья валяется брезентовая шахтерская роба, остатки аккумулятора. И... опять "колючка" на столбах, покосившийся карцер с решеткой... Под боком у одного из сарайчиков - спрятанный под дощечкой котелок с эмалированной кружкой. Чуть дальше - крышка от бочки с аккуратной надписью: "Не кантовать!" У штолен - покореженные механизмы, деревянные тачки... А посредине ущелья - сторожевая вышка. Растительности почти никакой... Кровавый лишайник на телесном мраморе. Жуткое место.
Ликвидировать Борлаг начали по распоряжению N 211 МВД СССР в начале 1951 года. Основную часть заключенных вывезли отсюда на урановые объекты: рудники под Ленинабадом и в Челябинск-40. "Освободившихся заключенных в количестве 752 человека" на самом деле не освободили, а отправили в лагерь строительства, 16, на станцию Китой. Туда же доставили и тех, кто обрел "волю" через "сталинские вахты". Около 700 человек должны были остаться на месте для использования "по особому распоряжению".
Это был период, когда в полную силу закрутилось адское колесо уранового ГУЛАГа. И заложником становился каждый, кто в него попадал.
Не стали свободными и спецпереселенцы (в основном - советские немцы), их повезли на новые стройки Сибири и Средней Азии. Вольнонаемные итээровцы поступили в распоряжение урановых геологических экспедиций. Иван Куделя до пенсии работал в засекреченной Сосновгеологии. Любовь Пахарькова навсегда рассталась с московской пропиской. Ее, как и других альпинистов, распределили по закрытым городам. Все они, помимо своей воли, оказались под пристальным надзором системы.
Оставалась нераскрытой только главная тайна - вклад рудника Мраморный в создание первых советских атомных бомб. Неожиданно помог все тот же Зенченко. Совсем недавно он вместе с другими специалистами готовил к изданию "Историю создания сырьевой базы урана СССР". И хотя одиннадцатитомник так и остался под грифом "Для служебного пользования", но интересовавшая цифра перестала быть "неразглашаемой".
- Там очень мало добыли, - сказал Зенченко. - Одну тонну двести килограммов чистого металла.
Получается, что это только одна сотая необходимой загрузки уранового реактора. Наверное, и судьба Борлага - тоже лишь одна сотая часть драматической истории создания атомного щита Советского Союза.
Всего лишь одна сотая.
(исп м-лы СМИ; Олег Нехаев; Написано на основе информации из интернет-СМИ.)